Пчелы - Екатерина Нигматулина

Аглая кивнула. Она понимала. Так хорошо читала наизусть монолог Катерины из «Грозы», что Ольга Николаевна отправила ее на городской конкурс. Не зря. Аглая привезла Ольге Николаевне благодарственное письмо от мэра и грамоту за первое место.

Мужик на Первомайке занес ногу в попытке шагнуть, но цаплей завис на одной ноге, покачиваясь и ловя ускользающий баланс. Аглая замерла, как мужик-цапля. Не шевелилась. Гудвин громко втянул носом воздух. Краски не хватало на кожу поясницы. Нет, хватало. Хватало ей краски. Просто сейчас, против всех законов земного притяжения, вся краска, что была в теле, вся, до капли, собралась в щеках, красных и жгучих. Никогда она не думала раньше про свои трусы. Трусы и трусы. Она даже не замечала, что они у нее черные. Одинаковые они. Их просто нужно менять каждый день. Их мама покупает, в универмаге на третьем этаже. Шьют на городской фабрике. Продают наборами. Лучше бы «недельку» надела. Аглая выпрямилась, футболка опустилась на место, спрятала гусиную кожу.

— Что слушаешь? — Гудвин убрал руку, кивнул на плеер.

Аглая порылась в рюкзаке. Про что угодно, только не про трусы. Протянула Гудвину кассету. Пластиковый подкассетник с бумажным вкладышем в мелкий цветочек. Печать плохого качества, мелкие цветы по обложке психоделически расплывались.

— О! Земфира[20]. Вот такого цвета у тебя кожа. — Гудвин взял кассету, ткнул в розовое пятно. — А глаза зеленые, как листья. Ты сама вся как этот средневековый узор. Нераспустившаяся еще. Нерожденная. — Он протянул подкассетник обратно.

Аглая забрала, спрятала.

— I found it and I named it, being versed in taxonomic Latin; thus became godfather to an insect and its first describer — and I want no other fame…[21] — Гудвин часто ни с того ни с сего что-то цитировал на английском.

Аглая чувствовала, что это было что-то очень-очень важное, но понимать не понимала, злилась на себя, что еще так плохо знает английский.

Мужик с «Распутиным» сделал шаг, попытался сохранить так сложно добытый баланс. Раз, два, качнулся. Устоял. Женщина с ребенком в песочнице, почувствовав опасность, очнулась и пристально смотрела на алкоголика-эквилибриста, готовая в любую секунду вскочить, подхватить сына и бежать.

— Земфира[22]… Хм-м-м. Дай-ка. — Гудвин кивнул на плеер.

Черный, маленький, в пол тетрадного листа. Panasonic. Окошко на крышке. Непонятная надпись FM / AM, вроде радио. Аглая не умела его включать. Пробовала вертеть красное колесико — бесполезно, один шум. Дядя Валера привез плеер из Китая. На день рождения. Сокровище. Наушники с мягкими блинчиками, ровно в размер ушей, как для нее специально сделаны. Гудвину маленькие будут.

Гудвин наушники не взял. Взял плеер. Нажал на кнопку. Крышка, щелкнув, послушно подскочила. Вытащил прозрачную кассету с металлическим зеркальным напылением. Первый альбом. Название песен уже затерлось. «Почему» и «Ромашки» исчезли наполовину. «Снег» остался без последней «г». Один «Синоптик» на стороне А удивительным образом уцелел полностью, не сцарапайся.

— Карандаш есть? Или ручка? — Гудвин перевернул кассету, прочитал вслух: — «Скандал». «Не пошлое». «Припевочка». «Сто сорок». «Ариведерчи». «Ракеты». «Земфира». А она знает толк в манипуляциях. Непонятное всегда завораживает.

— Это не манипуляции! — возмутилась Аглая.

— Как скажешь. — Гудвин улыбнулся.

Аглая порылась в рюкзаке, достала желтую ручку Bic. Гудвин взял ручку, засунул в левую дырку кассеты. Кассета послушно повисла на ручке козырьком, замерла. Слушалась. Поняла, кто теперь хозяин. Мужик на Первомайке снова качнулся, будто сбитый сильным порывом ветра. Но ветра не было. Ноги мужика, казалось, функционировали отдельно от тела. Мозгом не контролировались. Вся мозговая деятельность уходила на удержание в левой руке бутылки «Распутина». Правую руку он то и дело выкидывал вперед, будто успокаивая невидимый ветер: «Ну не шатай же! Чего шатаешь?! Не шатай». Женщина на площадке потянулась к мальчику, подвинула его в угол песочницы, будто боялась, что мужик превратится в гепарда и одним прыжком доберется до ее детеныша, схватит и сожрет.

— Ты читала Платона? — вдруг спросил Гудвин.

Платона? Платона Аглая не читала. Она даже толком не знала, кто это. Дед ей что-то про Аристотеля рассказывал, про Аристотеля и Александра Македонского, но не про Платона. Гудвин поймал ее удивленный взгляд.

— Платон — древнегреческий философ, Аглая, писал о разных типах любви. Почти как…

Кассета закрутилась на ручке.

— …Твоя Земфира[23]. Есть Эрос. Эрос очень физичен. Эрос — это страсть, запретное желание тела, потребность обладать.

Аглая забыла про мужика с «Распутиным», сглотнула.

— Когда физические потребности удовлетворены, рождается игра, танец, свобода. Никаких обязательств. Только забавы. Это людус. Лю-дус, — по слогам произнес Гудвин.

«Эрос. Людус», — повторила про себя Аглая.

— Сторге. Третий; ты считаешь? Сторге третий. Сторге — хорошая форма любви. Вот как у нас с тобой. Ты почти… Да. У тебя кожа прозрачная, как у ангела. Если ангел еще спит… Если ангел сегодня не встанет..» — Гудвин обернулся на Аглаю, провел указательным пальцем по щеке, очертил скулу, оставил крошки черной земли. Гудвин землю не стряхнул.

И Аглая не стряхнула. Не терять баланс. Зависнуть. Хотя бы на одной ноге.

— Сторге — любовь-дружба. Недолюбовь… так я бы сказал, но можно сидеть на валу, слушать музыку, говорить о Платоне. Это само по себе не мало, конечно. Правда? Это хорошая, но неполноценная форма любви.

Кассета, цокая, крутилась. Мужик на Первомайке приближался к площадке. Медленно, но неизбежно. Он в очередной раз занес ногу. Завис. Женщина схватила пасочки сына, поспешно запихнула в пакет. Бежать!

— Есть еще промежуточные варианты. И это уже интересно. Прагма, совокупность сторге и людоса. Такая любовь по расчету. Это мы с Маргаритой Антоновной. Теплое, нежное, уважительное отношение. Без ненужных изменений температуры. Ровно, стабильно, взвешенно. Любовь, не хватающая звезд с неба, без бабочек в животе, без тараканов в голове, никакой ненужной природы, только рацио и импульс, великий импульс вместе менять мир. Спокойно, уверенно, по плану. — Гудвин на секунду перестал вертеть кассету, уставился на Аглаю: — Сторге навсегда, понимаешь? Сторге — это выб…

Гудвин не договорил. Не успел. Внизу раздался дребезг, шлепок, вой, грустный, протяжный, вой сбитой машиной собаки. Заплакал ребенок. Завизжал женский голос, накрученный уже мысленно до предела и потому сорвавшийся. Первомайка из сонной пустой улицы в мгновение превратилась в греческий амфитеатр, где по всем правилам «Поэтики» Аристотеля разворачивалась сцена из возвышающей человека трагедии. На асфальте в луже водки сидел, расставив ноги так, будто ему сейчас рожать, мужик, плакал. Громко, искренне, по-детски. Рядом на жирном осеннем солнце поблескивали осколки «Распутина».

— Не