Пчелы - Екатерина Нигматулина

медом. Бурый, густой, больше похожий на яблочное повидло, мед обжигал горло, горчил, пах гречневой кашей. На следующий день все повторялось снова. Бабушка хваталась за сердце, предрекала воспаление легких и менингит, лечила. Но Аглая не заболела ни воспалением легких, ни менингитом. То ли голос Земфиры[24] имел противовирусное, антибактериальное действие, то ли Бабушкины процедуры работали. Мед и скипидарная мазь. Скипидарная мазь и мед.

Глава четвертая

Мед

«Неизвестно, что мы сейчас отсюда вытащим». Последнюю фразу до темноты, безжалостно пожирающей все воспоминания, мама запомнила полно, пристально: «Неизвестно, что мы сейчас отсюда вытащим». Так тело все время помнит шов на схваченной наспех коже: бугристый, кучерявый, прощупывается сквозь одежду. Края шва вцепились друг в друга, взбухли, как монтажная пена, застыли. В темноте, которую шов купировал, было что-то плотное, важное, недосказанное, недочувствованное. Вот только что?

Мама рожала уже тринадцатый час. Не было сил ни сопротивляться, ни спасать, только отпустить, сдаться, погрузиться в темноту. Взгляд из последних сил зацепился за первое попавшееся: кислотно-белый свет хирургических ламп и глаза Казанковой, как мелом, подчеркнутые белой маской. Казанкова сдержала зевок. Глаза ее сузились, стали пьяными. Главный гинеколог, одна из двух хирургов на весь город. Ее разбудили посреди ночи, вызвали на экстренное кесарево. Свет икнул и исчез, оставив спасительную темноту. Место, где нет ни воспоминаний, ни ощущений, ни рождения, ни смерти — ничего нет.

Что произошло, ни до, ни после Аглая не знала. Боялась спрашивать. Ей нравилась вырванная вот так, из середины повести о ее рождении, страница. Не черновик. Повесть была написана полностью, просто в одном экземпляре, а он давно затерялся. Существовала и вторая страница, которая уцелела и нравилась Аглае еще больше первой. Из места, где ничего не рождается, она все-таки родилась. Недоношенная, но на удивление крепкая. Два семьсот. Сорок восемь сантиметров. Дура Казанкова маму выписала рыдать о недоношенном ребенке домой: «Мамочка, соберись, что ты тут развела! Скажи спасибо, что жива осталась!» Аглаю не выписали, Казанкова поставила ей гидроцефалию. У Казанковой гидроцефалией болел каждый десятый новорожденный. То ли слово ей нравилось, то ли она других диагнозов для младенцев не знала. Про Казанкову и гидроцефалию по городу ходили зловещие байки. «В черном-черном городе… На черной-черной улице… В черной-черной больнице…»У нее никто рожать не хотел.

Бабушка и Дед пошли высвобождать Аглаю из хватки гидроцефалии вместе. Дед — в кителе с медалями, Бабушка — с матюками, никто и не подозревал, что она такие знает. Дед ее очень зауважал после этого: «А моя-то! Моя! Не бабка, а командир Красной армии!» Бабушка, в свою очередь, с восхищением вспоминала, как Дед встряхнул Казанкову за белый халат и проревел так громко, что с третьего этажа на первом слышали: «Сколько живу, таких дур, как ты, не встречал. Ты что, змеюка, решила мне внучку угробить?! Мало тебе?! Выписывай немедленно, пока я на тебя в партком не заявил!»

Аглаю унесли домой в тот же день. Никакой гидроцефалии у нее не оказалось. Была она радостным, спокойным ребенком, беззубо улыбающимся в дедовский «Зоркий-4. 50 лет советской власти». Только волосы долго не росли, до трех лет. Ей Бабушка платочек повязывала. Ни братика, ни сестренку мама Аглае так и не родила, да она и не просила. Зато через два года тетя Зоя родила Вероничку. Вероничка смешно надувала щеки и называла Аглаю Гага. «Одни девки у меня, зато какие! — улыбался им на даче Дед, когда они запекали на костре на палках ломти батона. — Какие девки!»

* * *

Аглая не любила свой день рождения. День-ужастик. День, который хотелось сразу перемотать на титры. День, когда к ним раз в год, исполняя родственные обязательства, заявлялась баба Надя. Черные брови, схваченные в уголках невидимыми прищепками, натягивались на лбе бабы Нади толстой бельевой веревкой. На такой во дворе летом сушили рубашки и панталоны. Полные губы в подтеках красной помады. Баба Надя выглядела так, будто кого-то только что сожрала и не успела облизаться, скрыть следы преступления.

Баба Надя приезжала вечером, к ужину. Дарила полезные подарки — кулинарную книгу для девочек: «Я в твоем возрасте уже на всю семью гороховый суп варила!»; чучело зайца: «Ты же хотела собачку, привяжи на шею веревочку и води!»; колючие рейтузы: «Будешь ходить с голым задом — цистит заработаешь!».

Веселость — невеселость, близость — неблизость, счастье — несчастье, Бабушка — баба Надя. Однокоренные антонимы. Они их еще в началке проходили.

Баба Надя возникала в дверях неожиданно. Налетала стихийным бедствием. Без предупреждения.

Ураган «Надежда».

Вспышка на солнце.

Магнитная буря.

Приближение бабы Нади чувствовали в семье все. Все страдали от баба-Надя-метеозависимости. Сбой в адаптивной к условиям окружающей среды системе происходил мгновенно, как только баба Надя звонила в звонок.

Дзинь! Мама чувствовала надвигающуюся беду первая. Накануне пила пустырник, десять раз протирала пыль в серванте, плохо спала. В день визита бабы Нади невпопад смеялась, суетилась, говорила чужим, взятым напрокат писклявым голосом. Отыгрывала роль услужливой невестки. Катерина потупила глаза в землю.

Дзинь! Как только баба Надя переступала порог, Бабушка впадала в оцепенение. Не ела. Не разговаривала. Глупо улыбалась, как мальчик-дурачок у церкви. При каждой возможности убегала на кухню.

Магнитный фон бабы Нади, казалось, действовал не только на людей, но и на вещи. Плита артачилась. Пылесос забивался. Обычно спокойно зимующие под телевизором банки с огурцами и помидорами, шипя, взрывались. Отстреливались от чужака, защищали дом. Готовьсь! Цельсь! Пли!

Дзинь! Папа к приходу бабы Нади готовился тщательно. Надевал чистую рубашку, брился, приглаживал лысеющую голову. Закупал стратегический запас алкоголя в ларьке на Первомайке. Пил: «За Аглаю! За мать! За жену! За Аглаино здоровье! За тещу и тестя! За Аглаины успехи в учебе! Ну а теперь за покос!»

Семейный тост, доставшийся папе в наследство от деда-крестьянина. И снова за Аглаино здоровье! Каждый раз, когда маленькая Аглая заболевала, она удивлялась. За ее здоровье папа и дед столько пьют, а она все равно болеет. Где-то в логически-магической цепочке «водка — здоровье» закралась роковая ошибка, которую никто не мог ни заметить, ни исправить.

Дзинь! У самой Аглаи начинались провалы памяти. Каждый год она смотрела на бабу Надю, восседающую во главе стола напротив Деда, и никак не могла вспомнить, как к ней следует обращаться, на «ты» или на «вы». Ни разу так и не вспомнила. Ни разу напрямую не обратилась.

Единственным неметеозависимым от бабы Нади членом семьи оказался Дед. Он аппетит не терял,