Пчелы - Екатерина Нигматулина

Аттракционы из Бора исчезли. Будто пришел великан-грибник, все аттракционы армейским ножом срезал. А Бор новых не народил. Видно, великан грибницу попортил. Аттракционные ножки тоскливо торчали железными обрубками, гнили ржавчиной. Сосны тоже наполовину все выкорчевали, построили элитный поселок, где теперь жила Полина. Шестиэтажные толстобокие кирпичные дома. Домофоны на дверях в подъезды. Доски объявлений. С ошибками. Хоть ходи везде с красной ручкой и исправляй: «Дубленки. Кожанные изделия.

Круглосуточно. Улица Ленина, д. 6».

Павильон с аттракционами тоже снесли. А вот здание «Пельменной» оставили, обили вагонкой, дверь заменили. Нежно-персиковые панталоны исчезли вместе с паром и вождем-пиратом. Внутри пельменной ничего не осталось, все Аглаино детство в пельменной заштукатурили, сделали в детстве дешевый евроремонт, обезличили.

«Пельменную» в начале девяностых выкупил все тот же сын директора кладбища, превратил в кафе-кабак «Агидель / Белая река». Помещение двойного назначения. Днем — кафе для элитных семей с детьми «Агидель»: мороженое, сэндвичи с курицей и перцем, наваристый борщ. Ночью — кабак «Белая река» с цветомузыкой, песнями «ДДТ», Круга, «Блестящих» и со страницей в меню, посвященной бою посуды. За разбитую пепельницу — 4800 рублей, за вазу — 24 000. За битьем пепельниц и ваз присматривала репродукция «Джоконды», напечатанная на ЭВМ, вела учет убытков.

* * *

— Ты хоть руку себе не режь больше. — Вера-Маша закурила.

Днем в кафе-кабаке «Агидель / Белая река» народу было мало. Цены хозяин заломил конские. Только дочка Сергея и сидела. Но хоть подружку притащила, а то сегодня по нулям почти. Девочки уже минут десять внимательно изучали меню, обсуждали парней, что ли, Вера-Маша не поняла до конца. Позвонит, не позвонит, вот дурехи! Чего заказ не делали, непонятно. Полина тут каждый день обедает, после школы, меню наизусть знает, да и заказывает всегда одно и то же: сэндвич с курицей и перцем, как отец. Вера-Маша уже два раза к ним подходила: «Чего желаете?» Они ее отсылали. А ну их! Позовут…

Вера-Маша скрестила ноги — черные колготки в мелкую сеточку, узор «зигзаг», короткие сапоги-казаки, — оперлась задом в джинсовой мини-юбке размера XXL (два поцелуйчика и лав, как она его называла) о плиту. Да, Георгий Дмитрии, сапоги у меня домашние, вы что думаете, я такие буду на улице в нашем говнище убивать?! Вы мне столько не платите, чтобы я себе каждый месяц новые покупала. Сапоги были отменные, кожаные, немецкие. Memphis. Цвет мокко. Кольцо и три ремешка сбоку. Белая строчка-елочка на мыске. Ober material leder. 42-й размер. Мужские. У Веры-Маши с рождения была большая нога. Отец ласково называл ее йети. И слава богу. Вера-Маша считала, что ей с большой ногой повезло. А с сапогами повезло еще больше — одна пара в палатке у Клавки осталась, еле урвала. Пришлось припугнуть старого, потасканного рокера в косухе, который тоже на них зарился. Владей инициативой в любом начинании. Первый принцип дзюдо. Вера-Маша никогда своего не упускала, была как Pepsi, брала от жизни все. Все, что ей нравилось. А сапоги сразу в душу запали. Красивые. Крепкие. Неубиваемые. Если что, такими и яйца можно отбить особо любопытным, и мужика приличного на них поймать. Максимальный эффект при минимальных усилиях, как говорил сэнсэй. Вера-Маша ходила на занятия дзюдо в милиции два раза в неделю. Не пропускала. Даже матом ругаться почти перестала. Сэнсэй мат не одобрял: «Сквернословие, Вера, наследие твоего былого рабства. Освободи себя. Стань свободной». Вере-Маше очень хотелось стать свободной, она очень старалась. Стимул был правильный. Сэнсэй им достался с аппетитной накачанной задницей, которую даже штаны-дзюбон спрятать не могли. У сэнсэя пояс был черный. У Веры-Маши — белый, первый, шесть кю, в Вере-Маше, сэнсэй сказал, была перспектива.

— Сегодня не буду. У вас тут в дневной смене не из-за кого руки резать. Дай сигаретку. — Борька приземлился своим тощим, костлявым задом рядом с Верой-Машей.

Вера-Маша достала синюю пачку «Балканки», большим пальцем с маникюром цвета «пыльная роза» откинула крышку.

— Что за дрянь ты куришь, Верка? — Борька хрипло отхаркнул, сплюнул в раковину, но сигарету из Веры-Машиной пачки вытащил. — Тьфу, гадость какая.

Вера-Маша презрительно окинула Борьку взглядом сверху вниз и попыталась сигарету отобрать, но Борька не отдал.

— Да ладно тебе… Чего ты? Я ж, это, шучу. У меня и на такие не хватает. Это вам, на передовой, нувориши чаевые по ночам хорошие отваливают. — Борька кивнул на Веры-Машины казаки, рядом с которыми не знали, куда спрятать взгляд, его стоптанные кеды, потерявшие пистончики на обоих шнурках. — А я повар, человек для общества ничтожный, невидимый.

Борька убрал защитную крышку газовой конфорки, щелкнул ручкой. Полыхнул синий огонь. Мать Веры-Маши так в детстве курицу опаливала. Перевернет над плитой куриную тушку вверх лапами, будто в горле курицы застряло инородное тело и она пытается его вытрясти, и давай ее в огонь, как в синьку, окунать. Вонь на всю квартиру стояла. Борька затянулся.

— Эффектно, Борис! Жаль, бабы твоего фаер-шоу не видят, — похвалила Вера-Маша.

Мать отца чуть не убила, когда он ее в загсе Веркой записал. Даже ребенка в свое блядство впутал, кобель недокастрированный! Мать велела отцу записать ее Машей, в честь бабушки, но отец записал Веркой в честь какой-то проститутки. Так они ее всю жизнь и называли, мать — Машей, отец — Верой. Ни один не сдавался. Когда ее в детстве спрашивали: «Как тебя зовут, девочка?», она так и отвечала: «Вера-Маша». Потом устала всем объяснять, решила, что для мужиков она будет Верка, для девок — Машка. Так справедливо, честно и по отношению к матери, и к отцу. Вера-Маша обоих любила, они у нее были хорошие, только несчастные: отец — кобель, а мать — нервическая.

— Какие бабы, Верка, никаких баб не осталось, стар я. Эти вон, — Борька кивнул на девчонок в зале, — такое говно слушают, я для них не авторитет. Хоть фамилию меняй.

Вера-Маша понимающе кивнула. Сигареты были крепкие, Вера-Маша такие любила. Горькие даже. Как горелый трухлявый пень куришь. Вера-Маша медленно выпустила дым. Ей нравился Борька. Может, потому что его настоящее имя тоже было двойное. Бен Хо. Борька был кореец. Однофамилец Цоя. «Двоюродный брат», — не мигнув своим хитрым корейским глазом, соврал ей Борька при первой встрече, сунув прямо в лицо свой паспорт, в котором действительно стояла фамилия Цой. Эту байку Борька всем бабам рассказывал, резал себе руку, плел, что скучает по Витьку, что Витек в честь него, братана