Пчелы - Екатерина Нигматулина

— Спасибо, я слежу, чтобы визуальное пространство было не загромождено и гармонично. — Василиса Осиповна опустила на стол руку. Идеальный бордовый маникюр. Указательный палец правой руки взлетел вверх и вместе со средним сделал движение ног Шерон Стоун из фильма «Основной инстинкт». Василиса Осиповна поймала себя на этом движении и руку со стола убрала.

— Как это вкусно! — Девочка выпучила и без того большие глаза.

Сашка так смотрела, а потом тоже умерла. Все умирают. Рядом с Василисой Осиповной выживали только младенцы. Je fais souvent се reve etrange et penetrant…[30] Василиса Осиповна принудила себя улыбнуться и только тут поняла… Веснушки, бледные, робкие, лунным просом рассыпанные по Аглаиному носу и щекам. Как у Сашки. Прошлое громко крякнуло и вопреки законам биологии отрыгнулось в сознании Василисы Осиповны гулким стонущим эхом. На мгновение, пока девочка удивленно рассматривала фантик, свет от которого звонко золотил ее лицо, стало темно, непонятно. Сбой системы. Аномалия. Папка без названия. Василиса Осиповна, не пошевелившись, моргнула. И подлила Аглае чай. Мир вернулся к своему привычному состоянию без прошлого, яйцо снова разбилось, оказалось пустое, без желтка. Le passe est un oeuf casse.

* * *

Если сумма трех первых цифр равна сумме вторых — билетик счастливый, загадай желание и съешь, точно исполнится! Мама преподавала маленькой Аглае основы советской бытовой магии каждый раз, когда они ездили в Сосновый Бор. Мама, в отличие от Деда, бесплатный проезд на общественном транспорте не одобряла, покупала билеты и себе, и папе, и Аглае. Широкая, как нос дяди Валеры, пятикопеечная монета. Голубой кассовый аппарат. Билетик по линейке обведен красным толстогрифельным карандашом, им с Вероничкой Дед такие на Первое мая подарил — с одной стороны карандаш был синий, с другой — красный. Аглая быстро складывала в уме, никаких калькуляторов — у нее было много желаний. Кукольная посуда, как у Аленки, с кастрюлями и крышками, — раз. Юла с настоящей лошадью, как в «Что? Где? Когда?», — два. «Электроника». Волк, корзина, яйца — три. Ради «Электроники» Аглая готова была доезжать до Бора на автобусе и тут же ехать обратно, на аттракционы не ходить, есть вместо Бабушкиных макарон по-флотски автобусные билеты. И еще машина, настоящая, зеленая, с крутящимися педалями и горящими фарами! Восьмое чудо света. Филя за домом на такой гонял. Никому покататься не давал. Ему мама запрещала. Хотя Аглая подозревала, что автобусный билетик зеленую машину не потянет. Тут нужен был, по крайней мере, волос из бороды старика Хоттабыча. «Нет ли у тебя какого-нибудь горя, о Волька ибн Алеша? Трах-тибидох!» И не один. Лехододиликраскало!

Когда Аглая заходила в Сосновый Бор, закрывала глаза. Вот бы можно было кататься на всех аттракционах одновременно. Вот бы меня стало пять Аглай! Ничего не пропустить. Одна Аглая кружилась бы на цепочной карусели «Вихрь», играла в салочки в воздухе. Вторая крутила бы колесо на качелях — лодках аргонавтов. Ноги в ремни и приседать! Никаких ограничителей. Третья испытывала бы на себе центробежную силу: вжимаешься в лепесток «Сюрприза», хватаешься за поручни и, как Незнайка, улетаешь прямиком на Луну. Тело не падает, а сердце папиных законов физики не слушается, скачет, как каучуковый мячик-попрыгунчик. Четвертая Аглая не вылезала бы из павильона с игровыми автоматами, играла бы в «Морской бой» — перископ точь-в-точь дяди-Валерина маска для подводного плавания «Нептун», кнопка под правым пальцем. Огонь! Огонь! Огонь! Десять выстрелов и три бонусных, если поразишь все цели. Пятая Аглая надеялась бы вытащить клубничную жвачку из оранжевого автомата-батискафа с хваталкой. Знала бы, что не вытащит, такой хилой хваталкой сделать это было просто невозможно, три железных пальца облизывали призы, но никогда не подцепляли, но все равно бы надеялась.

Когда жетоны на аттракционы заканчивались, шли обедать в пельменную. Папа тянул тяжелую железную дверь. Ручка с двух сторон была обтянута заношенными нежно-персиковыми панталонами, охранявшими в пельменной тишину. Внутри, как в бане, всегда стоял пар, торжественный, густой, сладкий. В бане, куца Аглаю маленькой водили мыться, тетка-банщица Васильна всегда перед паром запевала гулким, пенным, березовым голосом: «Пару даю! Пару, бабоньки!» Аглая жмурилась. Но не от пара. А от Васильны. Васильна была очень голая, и груди у нее были очень голые, каждая размером с пятилитровый рукомойник Кольчугинского завода, что у них на даче висел. С вытянутыми, как шток рукомойника, коричневыми сосками. В пельменной пар давали постоянно, без предупреждения. Никто не кричал. И поварихи были добрые и неголые. Пар пуховым оренбургским платком окутывал ароматом вареного теста, клейким, мучным, сладковатым, а потом оседал на окнах. На запотевших окнах мама и папа играли партию в крестики-нолики. Кто проигрывал, шел покупать пельмени. Аглая бежала следом.

Повариха в белом халате-простыне хватала алюминиевую шумовку, размером с грудь банщицы, вылавливала из железного поддона три порции пельменей в щербатые тарелки с цветочками. Две порции со сметаной, Аглае и маме. Шлепок сливочного масла, ложка белой, густой, как клей ПВА, сметаны. Семьдесят две копейки. Одна порция с горчицей. Папе. Тридцать две копейки. Горчицу на тарелку сразу не клали. Горчицу нужно было добыть самому. Папа медленно обходил пельменную, останавливался у каждого стола. Стеклянные банки. Засохшие горчичные заломы. Одиноко торчащие палочки из-под эскимо. Папа смотрел в одноглазые банки, вздыхал и брал круглый, заляпанный отпечатками пальцев пухлый графинчик, поливал пельмени уксусом, посыпал черным перцем. «От перца, верно, и начинают всем перечить… От уксуса — куксятся… а от сдобы — добреют»[31]. Но сдобы в пельменной не продавали, только в булочной.

Аглая в пельменной выучилась читать. Агитплакаты. Шпалерная развеска. Сын директорши пельменной учился в Мухинском училище в Петербурге. Директорша собирала забракованные сыном работы, развешивала.

Строгая женщина-комсомолка в красной косынке, похожая на тетю Зою, держит в руках пустую тарелку: «Порядок такой — убери за собой!»

Голова лысого Ленина, вырезанная и коллажем наклеенная на плакат. У Ленина правое ухо потекло чернилами. «Папа, а почему Ленин с серьгой?» — «Потому что он пират, Глаша». Ленин-пират подмигивает, напоминает: «Ленин и теперь живее всех живых!» Настоящие пираты не умирают.

Пачка пельменей. Плакат — успокоение тревожных граждан. Красные кривоватые буквы. «Говядина, свинина, соль, мука, яйцо, перец, сахар, лук и больше ничего!» Может, в пельменях больше ничего и не было, Аглая точно не знала, но мясо в начинке прилипало к зубам, чисто замазка, которую они с девчонками выковыривали из утеплителя панелек, а потом скатывали из нее шарики-попрыгунчики. Аглая мясо