Пчелы - Екатерина Нигматулина

Помидоры были размером с дыню, густо, жирно, нагло малинового цвета. Будто женщина — фонтанная скульптура капнула в красную, кадмиевую банку гуаши белой, размешала и помидоры раскрасила.

Аглая и Вероничка до этого никуда из родного города, кроме дачи, не ездили. Катили, перекрещенные три раза бабушкой: «Храни вас Господь, храни вас Господь, храни вас Господь», на неведомый юг, как в путешествие на другой конец земного шара, в сказку. Вместо скатерти-самобранки у них имелась палка варено-копченой колбасы, деликатес — у тети Зои школьная подруга на мясокомбинате работала, доставала по блату; вареные яйца, уставшие, побитые, но все такие же вкусные; запеченная Бабушкой курица, новогодняя роскошь вне графика. Мама и тетя не разрешали им выходить не только из поезда на остановках, но даже из купе. «Цыгане украдут! Они таких, как вы, светленьких, особенно любят!» Оставалось одно развлечение — смотреть в окно. Как в диафильме, когда мама устала, хочет спать и крутит колесо так быстро, что ничего не успеваешь рассмотреть, мелькал пейзаж. Березы, лиственницы, серые бетонные заборы быстро надоели, одно и то же. Но станции, станции не надоедали! Шумные, яркие, потные! А главное — беспринципно, непозволительно, не по-советски вкусные! Пухлые, с пушком, как на переносице, персики. Ядреные, плотные яблоки. Азовская тарань, в которой, как в ларце, прячется похожая на абрикосовый джем жирная вяленая икра.

Тетя Зоя зашла в купе, аккуратно, будто доверху, до кромки наполненный молоком бидон боясь расплескать, поставила коробку с помидорами на пол. Мама вернулась раньше тети, — проявив невиданную силу духа, она на гипноз женщины — фонтанной скульптуры не поддалась, купила сытное. Одними помидорами не наешься! Принесла запотевшую двухлитровую банку еще горячей молодой картошки с укропом и сливочным маслом. Картошка лежала в стеклянной пузатой банке, как в бане, нежилась: «Еще пару, еще! Тай масло, тай!»

Сели. Принялись есть. Отправления, как обычно, не дождались. Аглая первая схватила самый большой помидор сверху, немытый, с опаской оглянулась на тетю Зою. Неужели и сейчас будет нельзя, вот так, сразу, с помоста, сразу в пруд, разбежавшись, подогнув ноги к груди, прыгнуть бомбочкой?! Тетя Зоя немытое никогда не разрешала: «Заболеешь, умрешь, сальмонелла, микробы, дизентерия». Но тут, как в сказке, случилось странное.

— Ешь, — кивнула тетя. — Давай! Кусай! Как яблоко!

Аглая взяла воронежское яблоко в обе ладони, еще раз взглянула на тетю, неужели правда можно, но тетя Зоя на нее уже не смотрела, вылавливала вилкой картошку из банки. Аглая замерла. Ей как будто разрешили одной съесть целую связку желтых, дозревших на верхней полке кухонного ящика бананов. Стянутый черешком, с детскими складочками Вероничкиного пупса, помидор гладил Аглаину ладонь прохладной упругой кожицей. Ласкал. Аглая зажмурилась, сглотнула, широко открыла рот, поднесла и, как вампир, впилась в помидорову кожу зубами. Медово-сладкая помидорная кровь прыснула, потекла по щекам, капнула на футболку, на шорты, на пол. Дедушкина малина, астраханские арбузы, земляничное монпансье, чуть кисловатая, щиплющая язык вишня, пластинка клубничной жвачки из ларька «Союзпечати» на углу. Это было все любимое сразу. Аглая откусила еще раз, и еще. Она не успевала проглатывать и все равно кусала, еще и еще.

— Подавишься, ты что?! У тебя ж никто не отнимает. — Мама попыталась отдернуть ее руку, заставить притормозить. Ничего не вышло.

Аглая вцепилась в помидор, не отпускала. Мама махнула рукой. Пусть ребенок поест настоящих помидоров хоть раз в жизни. Не дачных, никогда, даже в жаркие года, не дозревающих, полузеленых, ссылаемых доходить на марлю на подоконник, а настоящих, живых, красных, спелых, горячих от сока.

И Аглая ела помидоры один за одним, бесстыдно и жадно. Не разрезая на дольки. Не боясь запачкаться. Боясь только, что помидоры закончатся, а она не успеет наесться. В поезде было душно, опасно, сладко. Но путч Аглая пропустила, да, пропустила, путч прошел где-то в параллельной от помидорного рая реальности.

Гудвин взял ее руку, положил ладонью вверх, провел по дугообразной, бежавшей к указательному пальцу линии:

— Вот теперь теплая.

Гудвиновский шершавый палец нажал на кнопку вызова мурашек. Мурашки появились везде, затанцевали на макушке, на ладони, в пятках.

— А я очень хорошо помню. Путч. — Гудвин сжал Аглаину руку. — Ты не против, теперь я о тебя погреюсь? Я тогда с Маргаритой Антоновной познакомился. Мы как с Вовкой узнали, сразу сорвались в Москву. Я тогда в школе работал… Не понимал. Что же это электричка так медленно едет?! В метро смотрел на людей, тоже не понимал. Как они могут вот так спокойно, безучастно… по своим делам… Там же танки. Там история… Нас с Вовкой сразу взяли в ополчение. Мы крепкие ребята были. Стали валить троллейбусы, строить баррикады. А Маргарита… Девчонок в ополчение не брали. Маргарита в красном берете, в черном коротком платье. Чисто гимназистка французская. Сосредоточенная, четкая, неразговорчивая. Она повязки раздавала. Говорили, собираются против нас зарин применять, это газ такой, нервно-паралитический. Так вот, когда ее в ополчение не взяли, она повязки стала делать. Из платков, ваты, бинтов — из всего, что находила. Делала и раздавала. Все время шел дождь. Макаревич[35] пел. Кто-то притащил колонки, кто-то кормил всех черной икрой из банки. А потом все как-то неожиданно закончилось, вышло солнце. Все обнимались. Мы с Маргаритой оказались рядом, и я ее обнял, и мы поехали домой вместе. С тех пор не расставались. Я тогда понял, что мы своими руками, вот этими руками, — Гудвин поднял ее ладонь в своей, потряс, — перевернули ход истории. И я мог сделать еще больше. Мы вместе с Маргаритой решили поехать учиться в Америку, два года там прожили, а потом поняли, что тут мы больше нужны, вернулись дать детям шанс, показать, что мир больше маленького города, больше… Уже пять лет, из них четыре года как мы отправляем самых талантливых в Великобританию и Америку на стажировку. Может, и ты, если будешь хорошо…

Гудвин спрятал сигареты, уставился на американский цветик-семицветик. «Через север, через юг…»[36] Аглая сглотнула. «Возвращайся, сделав круг». Она все пропустила! Опоздала! Надо было родиться на пятнадцать лет раньше, делать из платков маски, уже побывать в Америке, а она… Она еще только половину Мёрфи успела выучить. Ей уже никогда не догнать, что бы она ни делала, как бы ни гребла… Она навсегда, навсегда опоздала. Как Цветаева. Я к вам приеду, Рильке. Не нужно приезжать, я умираю. И все пропало. Все пропало. Еще не началось толком, а