Пчелы - Екатерина Нигматулина

Директор ей, как администратору, такую зарплату назначил, какую она нигде и никогда не получала, ни советскими рублями, ни новорусскими. Они с мамой и Женьчиком теперь хорошо жили. Женьчику она компьютер купила. А на Новый год они не гадали больше, какой салат сделать, селедку или мимозу, готовили все, так, что потом неделю доедали. А однажды и вовсе произошло чудо. Тетя Света хорошо тот день запомнила. Она покурить на крыльцо вышла, рассматривала директорскую машину. До чего ж красивая! Строгая, надежная, работоспособная. Как сама тетя Света. И тут директор выходит. Статный, веселый, как всегда. Они часто вместе курили, все рабочие вопросы за перекур порешать успевали. «Светлана Сергеевна, я тут надумал машину поменять. Не хотите мою купить? В рассрочку. Через полгодика. Я вам хорошую скидку сделаю. Она у меня не новая, десятилетняя уже, но надежная». И тетя Света опять сказала «да», опять, не задумываясь, перезагрузила игру, начала новую партию. Неужели у нее все-таки будет своя собственная машина? Серебристая! Эх, дубинушка, ухнем!

По совету директора на все свободные деньги она теперь покупала доллары, складывала в золотую коробочку из-под зубного порошка «Жемчуг». Коробочку хранила в дипломате. В Сберкассы после дефолтов тетя Света не верила. Основала банк имени себя, под кроватью. Каждый месяц второго числа тетя Света доставала свой сундук — на море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — доллары! Перед тем как пополнить свой именной счет, тетя Света долго рассматривала американских президентов. Всех знала поименно и в лицо, как детей на фабрике. Вашингтон в парике. Джефферсон точь-в-точь Смоктуновский. Линкольн с нависшими веками и козлиной бородой. Гамильтон, красавец. Жабоподобный Джексон. Хру-щевоподобный Грант. И любимый стодолларовый Франклин! От американских президентов шла мощная, будоражащая энергия, энергия несущегося по идеальной американской трассе автомобиля. Жень-чик вернется, а она его на машине с вокзала встретит! Вот такая у тети Светы была новая мечта.

Тетя Света остановилась у двери своего кабинета, протерла тряпочкой табличку «Администратор» и зашла внутрь. Кабинет был маленький, но светлый, с двумя книжными шкафами и большим лопоухим ксероксом, к которому тетя Света относилась как к домашнему питомцу, ревностно отгоняя рассеянных педагогов, которые все время тыкали не на те кнопки и зря переводили бумагу. Тетя Света открыла крышку ксерокса, протерла заляпанное стекло — надо обсудить с директором запрет ксерить без ее надзора, — положила листочки с куизом — ой, надо же, запомнила, — нажала зеленую кнопку. Ксерокс сладко зачмокал. Хозяйка пришла.

«Не будешь учиться — уборщицей станешь! Всю жизнь возить грязной тряпкой по полу, вот счастье!» — пугала маленькую Светуню мама, но Све-туня не пугалась. Вон Ленка два высших получила из-за страха стать уборщицей, и что?! В «Копейке» на кассе сидит со своими дипломами под задницей. Стоило так убиваться?! Да и в кого ей было в университеты? Мама почтальоном всю жизнь. Целый день на ногах, вставала затемно, таскала тяжелые сумки. «Все строчут и строчут! Это ж сколько у людей свободного времени, чтобы столько писем писать?!» — возмущалась мама. Зато работала до обеда, и Светуню всегда после школы дома ждал горячий гороховый супчик, солянка, голубцы, вареники, картошечка с квашеной капусткой.

Мама квасила капусту профессионально, по инструкции Министерства торговли СССР 1956 года, строго соблюдая граммаж. Настаивала пять дней на балконе. Капусту-пятиминутку презирала. Кочаны они вместе ходили выбирать на рынок. Каждый кочан тщательно инспектировали. Капусту брали белую, позднюю, ту, что перед первыми морозами собирают, плотную, ни в коем случае не рыхлую, а такую, что поднимаешь и сразу вес чувствуешь. Белорусскую обычно, а если повезет, сабуровку. Морковь толстую, сладкую, облепихово-оранжевую. Клюкву чистую, клюквинка к клюквинке. Мать ее три раза под краном промывала, чтоб мусора не осталось. Свежий тмин, не залежалый. Лавровый лист с куста, на рынке их банными вениками продавали. Соль высшего сорта, мелкую. Две чайные ложки на кило капусты. Каждый кочан дома как рыбу насаживали на железный крючок весов, взвешивали, чтоб все точно. Шинковали. Тоненько. Женьчик, когда подрос, тоже помогал. Ножи не точили, иначе капуста истекала соком и вкус теряла. Жамкали. Укладывали слоями в эмалированное ведро, пересыпали морковью, солью, ягодами, тмином. Сверху водружали огромный квасильный камень, гладкий, речной. Начиналась магия. Сначала мутнел сок. Потом появлялись пузырьки. Женьчик часами у ведра сидел, нравилось ему. Химия! Пузырьки снимали шумовкой. Избыток газа плохо сказывался на вкусе. Раз в день мама капусту раскрывала, протыкала старой лыжной бамбуковой палкой. Убирали на балкон. Ждали. У тети Светы заурчал живот.

Ксерокс облизал чернилами последний листок с вопросами и погас. Наверху затопали. Что это? Парамоновские сапоги?! Опять без сменки? Тетя Света выключила ксерокс: «Спи, сегодня никто тебя больше не побеспокоит, не пущу» — и побежала наверх, отдать куизнайт и Парамонову по башке дать, если чистый пол топчет.

* * *

Тетя Света посмотрела на часы. Без четверти девять. Нет, сегодня она сидеть столько не будет! Новый год на носу. Она весь первый этаж уже перемыла, пока они там вопросы гадали и песни в караоке горланили. Все новые учебники в шкафах разложила аккуратными стопочками. Всю пыль вытерла. Нечего больше вытирать. Маргарита Антоновна вон час как ушла, а ей что сидеть? Тетя Света допила третью чашку кофе. Кто там остался-то? Директор точно еще не спускался.

— О, Глашенька! — повеселела тетя Света, увидев спускающуюся со второго этажа уже одетую Дымову. — Ну что, расходитесь наконец?

Дымова посмотрела на нее как-то рассеянно, пожала плечами. Устала тоже, бедная. Вот и детям уже не в радость эти праздники!

— Нет, там еще сидят… — Дымова неопределенно махнула вверх головой.

— Сидят, значит… — Тетя Света вспомнила о последнем автобусе и о холодце, шанс сварить который таял на глазах, и безнадежно кивнула. — Вот как.

Тетя Света махнула Дымовой: иди, иди с богом, и прямо с чашкой недопитого кофе уверенно пошла наверх. В актовом зале еще тут и там валандались дети, играли в настолки. Директор полусидел на подоконнике, что-то объяснял хихикающей румяной Богдановой. В актовом зале было жарко. «Какая же Богданова толстая все-таки», — подумала тетя Света и нахмурилась. Жир — первый признак лени. Директор поймал озабоченный тети-Светин взгляд, кивнул на стол с мандаринами, но тут же все понял, махнул рукой:

— Идите, Светлана Сергеевна, конечно, идите! Я все закрою.

Тетя Света подняла в честь директора красную кружку Nescafe:

— За ваше