Пчелы - Екатерина Нигматулина

уже пропало. И даже свитер, свитер ей сейчас придется вернуть, и его не будет, и запаха больше не будет. И снова станет холодно. «Как коснешься ты земли…» Аглая втянула носом запах смолы, зелени, мандаринов и кардамона. И еще. И еще. Гудвин повернулся к ней, пальцем убрал за ухо медную выбившуюся прядь волос. «Быть по-моему вели», и совсем неожиданно спросил:

— Я хочу тебя поцеловать. Можно?

Аглая сглотнула и ничего не ответила. А потом зажмурилась, открыла рот и тут же почувствовала. Дедушкина малина, астраханский арбуз, земляничный монпансье, чуть кисловатая, щиплющая язык вишня, пластинка клубничной жвачки из ларька «Союзпечати» на углу. Все любимое сразу. Как тогда, когда она уже двадцатый час ехала в поезде Москва — Алушта и пропустила путч, потому что ела самые сладкие в своей жизни помидоры. Еще раз и еще. Один за одним, бесстыдно и жадно. Не разрезая на дольки. Не боясь испачкаться или заболеть. Боясь только, что помидоры закончатся и она не успеет наесться, не успеет запастись нектаром до следующего лета, чтоб до весны хватило, чтоб хватило на зимовку.

Глава пятая

Зимовка

Тетя Света осмотрела актовый зал. Стол с печеньем, мандаринами, кока-колой, фантой и спрайтом в двухлитровых бутылках. Тетя Света новые лимонады не признавала, тосковала по «Дюшесу», «Крем-соде», «Байкалу», «Тархуну». Особенно по «Тархуну». Грузминфруктвод. Четырнадцать копеек за маленькую зеленую бутылку. Но сейчас продавали не «Тархун», а разведенный химический порошок под видом «Тархуна». Ни запаха степи, ни пузырьков-мурашек в горле, ни изумрудной сладости.

Елку в зале поставили искусственную, лысоватую, но высокую. Украсили старыми игрушками и самодельными бумажными фонариками. На елочной макушке аляписто мигала разноцветная… Тетя Света нахмурила невыщипанные, густорастущие брови. Что это? Хризантема, что ли? Советские звезды гораздо лучше, конечно. Тетя Света расставила двумя кружками стулья, как просил директор. Для этого… Для ку… ку… Опять забыла! Новый год уже на носу, вот время бежит, а она холодец еще не ставила, овощи для салатов не варила. Говяжья голень, свекла, селедка, докторская колбаса, горошек. Тетя Света повторила про себя список того, что нужно обязательно завтра не забыть купить. Хоть бы сегодня не допоздна засиживались. На Хеллоуин этот чертов часов в десять только разошлись. На последний автобус тетя Света опоздала, хорошо директор подвез. Серебряная Audi 80. Тетя Света улыбнулась. Она всю жизнь мечтала о собственной машине, всю жизнь копила. Но каждый раз, как в книжке работница Сберкассы выводила приближающуюся к мечте сумму, случался очередной дефолт. Сколько их уже было?! Тетя Света напоминала себе лягушку-демократа из игры Perestroika. Женьчик ее играть научил. Разверзшиеся небеса. Очкастый змеюка Горбачев в розовом галстуке. Кремлевская стена. Шаляпин поцарапанным граммофонным голосом гремит: «Эх, дубинушка, ухнем!», а тетя Света опять прыгает не на ту кочку и тонет. «Ну мам, ты не видишь, что ли, — злился Женьчик. — Кочка усохла же почти. Ну ма-а-ам!» Тетя Света виновато пожимала плечами. Зеленые кочки представляли собой законы и постановления. Кочки, как законы и постановления в России, исчезали так же неожиданно, как и возникали, в произвольном месте игрового поля. Всегда непредсказуемом. Прыгаешь вроде как надо, по инструкции, а оказываешься в болоте вместе со всеми своими накоплениями. И это было архине-справедливо. Тетя Света всегда играла по правилам, никогда даже красные шарики авантюры не ела, в которые превращались утонувшие бюрократы. И МММ с Леней Голубковым («Я не халявщик, я — партнер!»), и финансовые пирамиды («Светочка, тут взнос сто долларов, но ты их за неделю отработаешь!»), и «Гербалайф» («Хочешь похудеть? Спроси меня как!») тетя Света обходила за километр, от греха подальше, не ввязывалась — и все равно тонула. Примите соболезнования. Лежа на дне перестроечного болота, вспоминала про мечту, этапы большого пути, кое-как выбиралась на поверхность. Начинала игру заново.

Тетя Света поправила подушки-сидушки на подоконниках. Богдановой мать пошила в цвет американского флага. Тетя Света застелила подоконники красными пледами, чтобы дети на голом не сидели. Получилось уютно и практично.

Тетя Света не любила праздники. Одна суета. Детям — радость и веселье, конечно, а ей — головная боль и весь пол в конфетти и пятнах липкой газировки. Тетя Света любила порядок, расписание и будние дни. Директор у них был хороший, но уж больно деятельный. Тетя Света про себя называла его Зайцем Дюрасел. Ой, мамунь, как «чего поздно»! У них просмотр фильмов на английском был, кинотеатр же у нас по вторникам и четвергам. Жаль, Женьчик наш уже вырос. Вот бы ему на фабрике поучиться!

Особенно тяжко приходилось с октября по декабрь, когда от этих заморских праздников спасу не было. Они там в своей Америке не работают совсем, только празднуют. Тетя Света не успевала украшения в холле и актовом зале менять. День учителя. Хеллоуин. Сэнксгивинг. Кристмас. А ей потом все выметай! Паутина, фантики, кукуруза. Никого в очередь на швабру не стояло что-то. Всем бы только поплясать. А у тети Светы и так дел невпроворот: сменку проверь, полы вымой, учебники всем раздай, оплату собери, заболевших обзвони, новичков оформи, учителям зарплату вовремя выдай. Директор строго следил, чтобы с зарплатой никогда не было задержек. «Голодные безработные люди — это кадры для диктатуры, Светлана Сергеевна», — цитировал директор Рузвельта. «Куда черт не успеет, туда Светку пошлет», — цитировала тетя Света саму себя. Тетя Света посмотрела на пока еще чистый, блестящий пол. Может, пленкой застелить, чтоб не заляпали?

Любимым моментом тети-Светиного рабочего дня был звонок на урок. Дети расходились по классам. Фабрика пустела. Никто ее не дергал. Тетя Света разводила две ложки растворимого кофе, добавляла ложку сахара, доставала никогда не иссякающий пакет конфет: «Халва в шоколаде», «Грильяж», «Каракум». Хоть кондитерские фабрики не развалили, слава тебе господи. Садилась наконец на лавочку, вытягивала ноги, грызла грильяж, восстанавливала силы. Тетя Света ела много сладкого и не толстела. «Счастливая у тебя конституция, Светка», — говорили подруги. «Ты с мое поработай в три смены, у тебя тоже будет счастливая», — думала тетя Света, но подругам не возражала. Пусть хоть этому позавидуют. Болыне-то, по сути, завидовать нечему. Мужа у нее не было. Она его сама выперла, когда Женьчику пять лет было, на фиг он такой нужен, хуже малого ребенка. И правильно сделала, что выперла. Он совсем спился через два года. Хоть хоронить не пришлось. Они жили с мамой, ждали возвращения Женьчика из армии, полгода всего осталось. Тетя Света зачеркивала на настенном календаре с Аллой Пугачевой дни до окончания Женьчиковой службы. Пугачева улыбалась: