Пчелы - Екатерина Нигматулина

Вот же как складно все получилось. Тетя Света радостно побежала вниз. Чего сидела, надо было с Маргаритой Антоновной уходить. Слава тебе господи. Хороший у нее начальник, золотой, на Гамильтона похож с десятидолларовой купюры. Гамильтонов у нее было пятнадцать штук. Директор шестнадцатый. Где такого еще найдешь?!

* * *

Жизнь, любовь, дачный сортир, всё — большая борьба. Голой заднице пряно. До Аглаи в сортире был Дед. На тонкой коже — конденсат, как на щеках, когда кашляешь, змеиная мазь уже не помогает, и мама заставляет над картошкой дышать.

Нос мерзнет, ночью на даче холодно. Хорошо, если успеешь накинуть тяжелый Бабушкин байковый халат. Не успела. Детское тело колотит дрожь. По руке кто-то ползет. Жук? Божья коровка? Бабай-ка пальцами мурашки перебирает? Жутко, но не смахнуть. Отпустишь подол — вся в говне будешь.

Первое правило дачного сортира — задержать дыхание. Аглая и Вероничка тренировались вместе. Раз, два, три… десять. Обычно хватало с лихвой. Не хватало, только когда ты переела конфет и у тебя кишечник слипся весь, полностью, совсем — тут как ни тренируйся…

Аглая таращится в темноту. Воздух заканчивается, вылетает со свистом, как из воздушного шарика. И до десяти недотянула. Ударяет кислый, теплый, упругий запах кала. Еще чуть-чуть и… Сосредоточиться. Сжать губы.

К запаху кала примешивается запах кошачьего ссанья. У майора кошка ходит ссать к ним на участок. Кошки ссут, говорит тетя Зоя, а девочки писают. Дед не против кошек. Он любит и кошек, и собак, и кроликов, и цыплят. Дед — друг всех живых существ, председатель местного отделения Всероссийского общества охраны природы. У него и значки есть с рогатыми оленями. Целая коробка. Дед самый большой друг живой природы, ему выдали много значков.

Аглая вылетает из сортира и надирается вкусным, как вареная сгущенка, ночным дачным воздухом. Так мама папе говорит, когда он с рыбалки приезжает: «Э-э-эх, надрались опять!» И Аглая понимает, о чем говорит мама. Аглая дышит и надирается запахами земли, лета, ночи и абсолютной свободы. Сортир еще и болтает без умолку. Сам с собой.

Ворчит, ругается, заливается глупым смехом. Никогда не замолкает. Но из сортира можно сбежать. Хлопнуть деревянной дверью. Сделать глубокий вдох. А от Настьки сбежать нельзя. Настька ее везде преследует. В школе. На фабрике. Распахивает обратно деревянную дверь. Бежит следом. Смеется сортирным смехом, кислым, тошнотворным…

— Дорогие десятиклассники. — Ольга Николаевна стояла посреди сцены актового зала, как дирижер перед невидимым пюпитром. Бирюзовая блузка с бантом на груди, черные брюки, толстый ремень, пачка распечаток вместо дирижерской палочки. — В нашей школе есть давняя традиция…

В актовом зале все было красное: кресла, занавески, плакат с гвоздиками над сценой (с мая висел, забыли снять). Помидоры тоже красные, как актовый зал. Аглая закусила губу. Правильно она целовалась или неправильно? И если неправильно, то как правильно? Гудвин не объяснил. Оценку не поставил. Большие пальцы вверх не показал. А теперь делал вид, что ничего не произошло. Вел себя как обычно, пожимал ей руку, упирался носом в макушку, нюхал, спорил, что дождь пахнет не дождем, а озоном, раздавал ей свои велдан за идеально сделанную домашнюю работу. Может, ничего и не было. Может, ей все померещилось. Цветик-семицветик. Путч. Свитер депешмот. На Quiz Night Аглая ответила на столько вопросов, на сколько никто не ответил, больше всех, ее команда выиграла, Маргарита Антоновна так ее хвалила, сказала, что давно за ней наблюдает, вручила диплом, а вечером… «See you, Ag-la-ye! Well done! Bye!» — болтал Гудвин после Quiz Night почему-то не с Аглаей, а с Настькой. Они сидели вдвоем на подоконнике, чокались бутылками кока-колы и ели мандарины. И Настька смеялась глупо, как чавкающий дачный сортир. И Гудвин смеялся.

— Я! — Настька громко взвизгнула. Губа у нее нижняя была пухлая, вывернутая, как толстая бледно-розовая гусеница.

Ну дура! Какая Настька дура!

— Что ты, Настя? — нахмурилась Ольга Николаевна.

— Хочу участвовать! Ольга Николаевна, дайте мне главную роль!

Главную роль? Аглая рефлекторно обернулась, ища глазами Наташку. Что за роль? Но Наташка, конечно, на нее не смотрела. Наташка сидела в противоположном углу актового зала. Рулеткой, наверное, замерила перед собранием максимально далекое расстояние, будто Аглая была туберкулезная.

— Настя, сядь, пожалуйста. — Ольга Николаевна отмахнулась от Настьки распечатками.

Если бы здесь висела липкая лента для мух, как на даче, Настька бы к ней своими лапками прилипла.

— Ну пожалуйста, Ольга Николаевна! — Настька сложила ладони в умоляющем жесте. — Я очень артистичная, очень, а вы мне ничего не доверяете никогда! Вы мой потенциал не раскрываете!

— Богданова! Сядь немедленно! И потенциал свой рядом усади. — Ольга Николаевна от слова «потенциал» скуксилась. — Что значит «никогда»?! Мы первый раз, если я не ошибаюсь, спектакль ставим. Тем более все роли я уже распределила. У нас два состава, основной и запасной. Все участники запасного состава учат то же, что основной, на случай, если кто-то заболеет. Спектакль у нас важный, двадцатипятилетие школы! И вам вместе будет легче в парах готовиться. А ты, Настя, не беспокойся, потенциал мы твой дораскроем, у тебя тоже роль есть.

Аглая в ужасе уставилась на Ольгу Николаевну. Два состава. Не дай бог ее с Настькой или Наташкой поставят.

— Итак, наш спектакль… — Ольга Николаевна вытянула перед собой старый журнал, перешла с раздраженного голоса на пушкинско-одухотворенный. — Вы знаете, что это?

— Макулатуру, что ли, опять собирать? — зевнул Петька. — Как в началке?

— Петя… — Глаза Ольги Николаевны увеличились до размера ее очков, и она, чмокнув, вскинула журнал и потрясла им. — Это великий, великий, не побоюсь этого слова, советский литературный журнал «Юность»! Восемьдесят седьмой год! Раритетное издание!

— Надо же… — Петька вскочил с кресла, одним прыжком оказался у сцены, носом аккурат перед великим, великим литературным журналом «Юность».

— Старье какое-то! Зачем вы это храните?

Ольга Николаевна резко отдернула журнал от Петиного носа, словно испугалась, что Петя чихнет, забрызгает «Юность» соплями.

— Э-то… — Ольга Николаевна перешла на слоговый марш. Левый, правый, левый, правый! — Ве-ли-кий жур-нал, Петя! Мне жаль, что ты о нем никогда не слышал. Но почему-то это меня не удивляет. А в этом… — Ольга Николаевна развернула журнал и медленно пошла по сцене, как девушка в купальнике на конкурсе красоты. — В третьем номере за восемьдесят седьмой год впервые напечатали текст Леонида Алексеевича Филатова, сказку «Про Федота-стрельца». Ее-то мы с вами и поставим.

— Ольга Николаевна, ну серьезно, мы же не началка, чтобы сказки ставить! — заныл Петька. — Вы б еще «Золотую рыбку» принесли!

— А-а-а-а-а, Петя! — Ольга Николаевна улыбнулась. Брови ее расправились. — Сам посмотришь,