Пчелы - Екатерина Нигматулина

Люся, немолодая шмелевидная женщина, вои ственно ударила по педали швейной машинки. Игла зажужжала по золотой ткани с графичным узором из шестиугольников. Всем в городе нынче хотелось золотые шторы. Одной рукой Люся направляла полотно, другой держала тлеющую полувыкуренную сигарету. Сигарету Люся засовывала в рот, затягивалась, чмокая, вынимала, давила на педаль.

— Чё надо? — Люся сняла ногу в кисловодском тапке цвета фуксии с педали, вполоборота повернулась, свесила руку с сигаретой со стола, окурком ваяв девчонку на мушку. И чего эта выскочка приперлась? Видела Люся ее мать на собрании, интеллигенты чертовы, позаканчивали московские университеты, возомнили себя невесть кем. Тоже мне «пример для подражания». Настена права.

— Я… заказать костюм. Для сп-п-пектакля, — промямлила девчонка.

Еще и заика, вот же, и это ее-то в первый состав вместо Настены? Люся презрительно помотала головой.

— Мы «Федота-стрельца» в школе ставим. Я голубица. Мне нужен голубой комбинезон и маска. Вот. — Девчонка протянула Люсе разлинованный листок с эскизом.

Люся размашистый очерк узнала. Классная. Вкус у нее есть, тут Люся не спорила. Но для кого наряжается, спрашивается? Старая дева! У нее даже мужа нет. А, так вот в чем дело, догадалась Люся, она, видно, такую же, как сама, моль бледную в любимицы себе выбрала, боится красивых девок, как ее Настена. Люся молча посмотрела на протянутый рисунок — лосины, кофта, маска в перьях, ничего сложного, — но листок не взяла.

— Это ты-то голубица? — Люся сделала последнюю затяжку, вдавила окурок в янтарную щербатую пепельницу. — Не смеши меня. — Люся хмыкнула, в пепельницу сплюнула. И тут же пожалела. Запудренный синяк на скуле еще скулил: рука у мужа была тяжелая, чугунная. — Не возьму. — Люся медленно потянулась за изумрудной пачкой сигарет Salem, вытащила одну, щелкнула зажигалкой, затянулась, надев одну пухлую, будто осой укушенную губу на другую, медленно выпустила смолистый дым.

За Настену было обидно, хоть вой. Дочь росла пышной красавицей, дородной, как и сама Люся, загляденье девка. Такая, что есть чем похвастаться и щеголять. Такая, что и родит нормально. А эта глиста? Таким жидким уродкам только и остается, что учиться, конечно. Червяк. Личинка. Слизень. Кто ее такую замуж возьмет? Она и родить-то не сможет. Вон бедра какие узкие. Крысиные родовые проходы. Люся довольно усмехнулась. Девчонка ее тяжелый взгляд почувствовала, скукожилась, закашлялась от дыма. Ну естественно, эти, небось, не курят. А она курит. Да, курит, и ей не стыдно! Она не такая, как эти. Люся работает всю жизнь, мозоли на пальцах размером с майского жука, педальная нога накачана, как у чертова Жан-Клода Ван Дамма. Иногда хотелось педальной ногой Потапу меж ног врезать, дать сдачи, но Люся знала, тогда будет еще хуже, и просто терпела. А эта дрищ или мамаша ее в плащике и день бы не продержались на ее месте, окочурились бы.

— Не возьму. У меня заказов на месяц вперед. Раньше надо было соображать.

— Но я же… — Аглая, сглотнув, быстро заморгала, жуя слова.

Люся пережеванные слова девчонки не разбирала и хмурилась еще больше.

Сейчас разревется, сопля малолетняя. Эти только и делают, что ревут. Слишком одухотворенные. На кого же она похожа? Сигареты с ментолом хороши, парикмахерша блоками с Люсей расплачивалась. Да, точно! На недоношенного теленка, на Гаврюшеньку. Сколько он тогда весил? Килограммов пять, отец сказал. Мать поморщилась, когда Рыжанка разрешилась: «Не жилец…» Жалко его было. Так жалко! Помер. Задохнулся. И Рыжанку жалко. Бабам только и радость что в детях, даже если они коровы. Люся это тогда остро почувствовала, Рыжанке долго, целый день, морду обнимала и гладила, обнимала и гладила. Девчонка хлюпнула носом, вся синяя от страха. Ну дрищ! А вот из Настены хорошая выйдет голубица! Добротная! Она Настене со стразами костюм сошьет, а этой, этой без страз, из остатков. Хоть бы эта глиста заболела, что ли, не сильно, так, ангиной, чтоб голос потеряла на время спектакля. Люсе понравилась такая мысль, и она улыбнулась.

— Ладно, давай сюда свой эскиз! Все равно Настене шить буду, и тебе уж заодно. Двойной тариф возьму, поняла? Матери скажи своей, чтоб вперед оплату. Через неделю на примерку приходи. Давай! Шуруй! У меня времени нет болтать с тобой, заказ простаивает. — Люся демонстративно вернула кисловодский тапок цвета «фуксия» на педаль.

Девчонка порозовела, промычала «спасибо» и, спотыкаясь, выбежала. Люся задумчиво сложила губы в трубочку, медленно выпустила ментоловый дым с холодком, вздохнула. Пусть только обратится теперь эта Ольга Николаевна ко мне! Хрен ей, а не костюм-двойка в следующий раз. Хрен! Люся накрыла плотной, мозолистой рукой ткань, нажала на педаль, машинка звонко, золотисто затараторила, и ткань потекла, потекла и виделась нечетко, как жизнь, в расфокусе, сотами.

Глава шестая

Соты

Библия была старая, черная, обуглившаяся. Будто ее Дед сжечь пытался, да не смог. Кочерга. Зола. Чумазая картошка в тонкой угольной корке. Под картошкой — Библия, огнем поцарапанная, но несгоревшая. Страшная книга смотрела злыми, безумными, распутинскими глазами. Не моргая. Аглая Бабушкину Библию боялась.

На Библии всегда лежал аккуратно сложенный в пять раз смоляной, просвечивающий отрез органзы, платок для похорон, прикрывал недобрый взгляд. Бабушка повязала его на голову в первый раз еще девочкой, когда хоронила отца. Отец пришел на последнюю побывку в сорок четвертом, обрюхатил мою прабабушку на память, уехал на фронт. Оказалось, что навсегда. На баяне играл, видный был мужик, с ямочками на щеках, ямочки Аглае от прадеда перешли, так Бабушка говорила. Потом смоляной платок похоронил младшего брата, Генку. Того самого, что крепышом родился от последней побывки отца, а умер спустя двадцать три года высоким, видным красавцем. Столбняк. Бежал к Зинке на свидание, упал, поцарапал колено, через три дня хоронили. Генка, Бабушка говорила, всю жизнь от смерти бегал. Сначала — когда мать в голод выносила. Потом — когда до года протянул на пустой мамкиной груди да на размокших черствых корках хлеба в марле. Орал дурниной, смерть, летающую над ним вороной, отгонял. В пять лет его цыгане украли, да Мишка, участковый, догнал, нашел, вернул. Генка даже испугаться не успел: «Веселый дядя мне вот такой леденец дал!» В шестнадцать так из-за Зинки морду ему тракторист расквасил, смотреть страшно было, будто не кожа лицо покрывала, а домашняя простокваша. Думали, уродом навсегда останется. Нет, отошел, еще краше стал, а Зинка его любила, ой как любила, называла Аистом. Всю жизнь с дьяволом Генка в жмурки играл. Или с Богом. Случайно в этот мир пришел, случайно на тюре вырос, случайно оказался слишком