Пчелы - Екатерина Нигматулина

— Давай еще! В два слоя. Тяжелый очень, один не выдержит! — Гудвин уперся носом ей в спину, между лопаток, хотел придать устойчивости, стабилизировать. — Wide open on its pin (though fast asleep)… [19]

«Кто-то спал и был открыт», — поняла Аглая. Она проклеила скотч по второму разу. Ватман перестал брыкаться, распластался по стене, замер. Гудвин сделал шаг назад. Отпустил. Лети!

— Класс! Ты это все сама?

Аглая кивнула. Стало холодно и неуютно.

— You are my little special something, A-gla-ya. Устала? Пойдем. — Гудвин протянул ей ладонь: — Пойдем, пойдем. — Улыбнулся. — У меня часа полтора до первого урока. Что нам с тобой на фабрике сидеть? Мы лучше посидим на валу. Есть такие дни в году, которые ни за что нельзя пропускать.

Аглая улыбнулась, оперлась о руку Гудвина и прыгнула вниз, прямо в сачок, обратно в тепло.

* * *

Конец октября выдался теплый, сухой, неголый. Клены, осины, березы стояли роскошные, напоказ нарядные. Вон мы какие! Не будет зимы. Не будет! Бунтарски, вызывающе высовывали вымазанные шипучкой Invite ярко-красные, неправдоподобно желтые языки и календарю, и озадаченным, выдрессированным хмарью жителям города. Листьев на деревьях было так много, будто кто-то не поленился, аккуратно намазал черешок каждого клеем «Момент», чтоб наверняка, чтоб покрепче, намертво прилепил к веткам. Теперь до весны продержатся! Осень, пьяная, шальная, совсем распустилась, позабыла, что это всего лишь Подмосковье. Подмосковье. Место, где шесть месяцев из двенадцати нет ни солнца, ни неба, ни зелени, лишь тоскливая бесконечная пастернаковская февральность с октября по апрель. Подмосковье, где в ноябре ты не надеешься застать световой день ни утром, ни вечером, живешь с электрическим солнцем в сто ватт, ярким, но поддельным, как джинсы с рынка, которые тебе продали как американские, а на самом деле они, как и все остальное, made in China. Осень вела себя разнузданно, дико, по-неапольски. Щурилась. Усмехалась. Притворялась, что вороний гам вовсе не вороний, а чаечный, писклявый, морской. О зиме, казалось, и думать забыла. Непозволительно, нагло нежилась в конце октября прямо здесь, на Первомайке.

Гудвин шел рядом. Иногда случайно сбивал шаг, покачивался, дотрагивался предплечьем до Аглаи, ничего не говорил. Сама лети, сама! Аглая летела. Ровно. Смотря под ноги. Шаг не сбивала. Тоже молчала. Хотела обратно в сачок.

Вал когда-то давно — так давно, что Аглая и представить себе не могла, в ее сознании динозавры, Рюрики, Долгорукие — все жили примерно в одно время — вмещал в себя весь город. Внутри вала город был зачат, вскормлен, выношен. Вал тогда держал натянутыми земляными мышцами свое дитя. Не хотел рожать: «Не пущу! Пусть еще подрастет, еще, напьется соков, окрепнет. Ну и что, что перехаживаю. Сорок лет не срок, вон другие и сто ходят». Город, однако, шевелился, без спроса набирал вес, вертелся внутри теплой матки, вытягивал вверх пятки, упирал в земляную стену, подавал туда, в большой мир, знак: «Я готов! Выпускай меня! Мне тесно в тебе, тепло, молочно, но тесно! Мне наружу пора!» И вал сдался. Пузырь лопнул, потекли воды, а с ним вытек и город. Выбрался из земляных оков, оставил внутри белым каменным наростом лишь высокий собор. Стало одиноко и легко. Когда отпускаешь, всегда одиноко и легко.

Аглая любила вал. Он был выше в детстве. Постарел. Притоптался. Укатался полозьями санок. Сдал позиции. Ростом едва доставал до колокольни, раньше до креста дотягивался, был вровень Бабушкиному Богу.

Подожди. — Гудвин снял коричневый вельветовый пиджак, постелил на пожухлую, всклокоченную, после сна так и не расчесанную — времени не было — траву. Остался в белой абдуловской водолазке из «Чародеев». — Застудишься. Нужно быть взрослой.

Аглая села на пиджак, подвинулась, освободила место. Но Гудвин даже не посмотрел на нее. Устроился рядом, на траве, вытянул ноги в темно-синих прямых джинсах, оперся сзади на руки, уставился вперед. Аглая подтянула коленки, обняла, положила на коленки подбородок. Пустынная Первомайка внизу скучала. Середина рабочего дня. Пятница. На детской площадке в песочнице замученная молодая мать равнодушно наблюдала, как ее трехлетний сын сосредоточенно, важно насыпает в формочки песок, идеальный мир строит. Идеальный мир у мальчика не выходил, рассыпался. Песок был старый, сухой. В него ссали бездомные собаки.

Прямо — ларек «Пиво и воды». В окне ларька висела костлявая спина мужика. Красная спортивная кофта, джинсовые шорты, кожаный ремень, стоптанные кроссовки, длинные, до колен натянутые черные носки. Раньше в ларьке продавали лимонад, минералку и «Жигулевское». Потом ларек закрыли, он пару лет стоял заброшенный. Зассанный и одинокий терем-теремок. Не низок, не высок, не узок, не широк. Пока мимо не пробежал сын начальника кладбища, не увидел в ларьке бизнес-потенциал. Все-таки главная пешеходная улица города. Проходимость утром, вечером отличная, в выходные вообще толпа. А выпить негде. Ларек-теремок от граффити очистили, от ссанья отмыли, покрасили. Только вывеску оставили. Сын директора кладбища оказался сентиментален, помнил, как отец ему в ларьке покупал «Буратино», а себе — «Жигулевское», со стойкой пеной — тополиным пухом, две литровые банки, одна из-под борща, вторая — из-под рассольника. «Жигулевское» в ларьке теперь не продавали. Продавали водку «Жириновский» («Говно, а не водка, — ругался папа, — но хотя бы российского производства, это ж надо, в России и водку разучились делать») и паленую «Распутин» (на голограмме бородатый старик не подмигивал, как обещали в рекламе, но папа все равно покупал, водка была годная, сколько выпили, никто в отделе еще не отравился). Вместо «Дюшеса» сын директора кладбища завез порошковые Zuko, Yu-pi, Invite, просто добавь воды (они красили язык в химический розовый, салатовый, светящийся синий, из них Аглая и Вероничка замораживали цветной лед), Snickers, призывающий общественность не тормозить, Milky Way, не тонущий в воде, райское наслаждение Bounty, Mumba, которую любил не только мальчик Сережа, но и Аглая. Клубничная была самая вкусная. Мужик качнулся, отсалютовал в окошко ларька, крепко сжал добытое сокровище с красной пробкой, развернулся, сильно покачиваясь, взял курс на ближайшую лавочку возле детской площадки.

— Взбалмошно выползала. Стеклянная кривая вены взбалмошно выползала… Полет, — вдруг сказал Гудвин и задумался о чем-то, совсем забыв об Аглае.

Аглая сглотнула. Кожа на пояснице между задравшейся футболкой и выглядывающими из-под брюк трусами — старые, черт, старые трусы, сносу нет — сморщилась, будто кто-то пунктирно, аккуратно убирал лишние чернила промокашкой.

— Кожа у тебя на пояснице прозрачная, — не оглянувшись на нее, сказал Гудвин. — Будто краски не хватило. — Гудвин чему-то улыбнулся, и вдруг вскочил на ноги, закинул назад голову, закрыл глаза, раскинул руки. — Когда я тут стою, на валу. Так