Пчелы - Екатерина Нигматулина

шлепнулась крепкой задницей на туго натянутый мат. Тут же неваляшкой вскочила, вскинула руки, скрестила ноги, замерла в ожидании аплодисментов. Аглая наморщила нос, хлопать, естественно, не стала. Пусть другие хлопают.

— Анастасия, с хорошим запасом идешь! Красавица! — Надежда Петровна повторила два хлопка по груди, взмах кулака в воздух, но в блокнотик На-стьку не записала.

Аглая усмехнулась. Так ей, воображале, и надо.

Дальше дело шло вяло. Толстая Танька, хоть и была высокая, прыгнуть не смогла. Подбегала и растерянно, будто удивившись, что перед ней перекладина, останавливалась. Подбадривающие возгласы Надежды Петровны («Давай, Татьяна! Это не письмо Онегину писать! Взять высоту! Взять!») не помогали. Надежда Петровна махнула на Таньку рукой:

— Тебе, Туктамышева, стоя номер восемь нужен. На полгода минимум! Жир, Туктамышева, человека убивает!

Ксюшка, напротив, поджарая, спортивная, похожая на газель, разбегалась хорошо, ногу задирала, но, как муха в жаркий день, зависала над перекладиной и валилась прямо на нее. Надежда Петровна орала:

— Двигай! Тело двигай, Ксения! Тело!

Ксюшка с третьего раза все-таки тело двинула, перепрыгнула. Получила свою четверку с плюсом. Наташка, хоть и была всего на пару сантиметров выше Аглаи, перепрыгнула легко, с первого раза. Аглая вздохнула и на Наташку не оглянулась. Все, теперь она одна осталась.

— Дымова, чего застыла как вкопанная?! — Надежда Петровна кивнула на перекладину: — На позицию! Давай, Аглая! Ты маленькая, легкая! Вон как Галкина хорошо прыгнула. Разбег, толчок, полет, приземление!

Аглая кивнула, но с места не сдвинулась. Какой разбег, если ноги — бабушкин холодец. Или нет, не холодец. Холодец хоть как-то колыхается, а у нее вся кровь в ногах замерзла. Ноги — холодец из морозилки. Замороженный холодец.

— Ды-мо-ва, а-лё! Мне долго тебя ждать?! Уснула ты там, что ли?

Аглая опять кивнула. В ушах, как в перламутровой шипастой ракушке, шумело Черное море. Не слышно было ни мяча, ни Надежду Петровну, ни визгов девчонок. Аглая видела, что рот Надежды Петровны открывается, как у рыбы, и что Надежда Петровна что-то говорит и даже, похоже, злится — лоб, напрягшись, стянулся к переносице, между бровями застыли недовольные складки. Пора. Аглая присела, замерла, но опять не побежала.

— Ды-мо-ва! Ра-а-азбе-е-ег!

Слух вернулся. Надежда Петровна, растягивая каждый слог, перешла на раздраженный тон воспитательницы детского сада, тягучий, как манная каша, которую ты давишься, давишься, но никак не можешь доесть.

— То-о-ол-чо-о-ок! По-о-олё-о-о-от!

Аглая на физручку не смотрела, знала, у Надежды Петровны последняя стадия, или сейчас Аглая побежит, или манная каша перестанет помещаться в желудке, и тогда…

— При-зе-е-е…

Аглая зажмурилась и побежала. Прямо на перекладину. Быстро, не думая. Холодное железо перекладины с лязгом лупануло по правой тазовой косточке, глухо шлепнулось на мат, отскочило. Раз-жмуриться Аглая забыла. Как Танька. Ей тоже нужен восьмой стол. Аглая открыла слипшиеся от непотекших слез глаза, поджала губы, посмотрела на мат, перекладину, молча развернулась.

Надежда Петровна вопросительно развела руки ладонями вверх, застыла городничим в последней сцене «Ревизора».

— Дымова, что это было?! Где твои знаменитые мозги?! В раздевалке забыла?! С колготками сняла? Так пойди забери! Надень! Вставь обратно в черепную коробку! Или ты их только на математике и русском в голове носишь?

Аглая сглотнула. Бедро ныло, зато ногам холодно больше не было, кровь оттаяла, потекла, холодец вытащили из морозилки.

— Ты что глаза-то закрыла?! Как в атаку ринулась! Дымова, давай, соберись! На стартовую позицию! Кто за тебя нормативы сдавать будет? Пушкин?!

Аглая пошла обратно, хотела потереть бок, не стала. В углу едко, липко заржала Настька и хихикнула Наташка. Наташка? Аглая повернулась, встала на исходную.

— Аглая. — Надежда Петровна сменила голос — манную кашу на голос-аскорбинку. — Ну, давай! Ра-а-азбег, толчо-о-ок, полё-о-от, при-зем-ле-ние!

Вот и всё!

Аглая выдохнула, приготовилась. Разбежаться, оттолкнуться левой, правую вытянуть вперед, повыше, гранд батманом, перелететь, приземлиться. Вот и всё. Разбежаться, оттолкнуться левой… Аглая сглотнула, втянула потный воздух, побежала. Шаг, два, три… Перед перекладиной, обрадовавшись, что так хорошо бежит и даже не закрыла в этот раз глаза, Аглая затормозила. «Толчо-о-ок, Дымова! Толчо-о-ок!» — раздалось где-то сзади. Аглая спохватилась, присела, оттолкнулась… Правая нога выкинулась высоко, перелетела через перекладину, железом облизав внутреннюю сторону бедра, а вторая нога так и застыла в нелепом плие, не поднялась… Перекладина, недовольно звякнув, шлепнулась на деревянный пол, больно саданув по левой лодыжке. В этот раз слезы Аглая не сдержала. Прыснули, как кишки из раздавленного жесткой подошвой тапки таракана, мерзко и мокро.

Надежда Петровна медленно выпустила из надутых щек воздух — диафрагмальное дыхание Ди-нейки не работало, — безнадежно махнула на Аглаю рукой:

— Вон с моих глаз, Дымова! Я этого не видела! — Отрывисто, нервно засвистела. — Десять минут вышибал всем классом! Пивоваров, Богданова вышибают!

Аглая поджала губы, поплелась в середину спортивного зала, встала сбоку, рядом с Танькой. Только собралась вытереть потекший нос, как прямо над ней просвистел белый волейбольный мяч. Танька взвизгнула. Аглая среагировала позже своего тела. В вышибалы она играла едва ли не лучше всех во дворе. Пригнулась на автомате. Подняла глаза. Настька зырила на нее, оскалившись. Наташка стояла рядом с Викой и тоже… Аглая сглотнула. Петька мяч поймал, покрутил пальцем у виска:

— Эй, ты куда бьешь, Богданова! Дымова и встать не успела! В середину давай! — Швырнул в Мишку.

Тот отпрыгнул, захохотал. Аглая перескочила, развернулась, шмыгнула носом. Слезы высохли. Настька зыркнула, цокнула языком, но мяч кинула, куда сказал Петька, в середину. А Наташка, Наташка что-то шептала Ворониной и смеялась.

* * *

Наташка уронила щеку на правую ладонь, повисла, зевнула. Наташкина и без того выдающаяся ноздреватость дошла до предела. Наташкины ноздри напоминали двухголовое лохнесское чудовище, смотрящее в противоположные стороны одновременно. Пучок ее темных волос, свернутый распухшей плюшкой, съехал, болтался на шее, волосы спереди растрепались.

— Я сейчас засну, — зевнула Наташка еще раз и часто заморгала. — Ты к контрольной готова? Ничего не помню… Дашь списать?

Аглая поправила учебник алгебры на столе, пододвинула ручку, ничего не ответила. В класс вбежала Вера Владимировна. Вера Владимировна не ходила. Вера Владимировна бегала. Жила жизнь на двойной скорости. Обязанности завуча, математика с пятого по одиннадцатый, дочь, сын, плюгавенький, клопообразный, но собственный муж, фрезеровщик на заводе. Очень болезненный. Оля, у Гриши опять пиелонефрит. На больничном вторую неделю, да, совсем измучился. Дел в графике Веры Владимировны было раза в три больше, чем могло поместиться в астрономические двадцать четыре часа. Приходилось жить стремительно.

— Достали двойные листочки в клеточку! — Вера Владимировна водрузила на безукоризненно прибранный стол — ручка к ручке, учебник к учебнику — тетради. Коричневое клетчатое платье. Отложной белый воротничок. Три