Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

комбинацию, я меньше всего жалела о теряемых ценностях. Мне хотелось просто предотвратить творящуюся несправедливость: не позволить, чтобы случайный, никого не любящий, жестокий человек получил то, на что не имел морального права…

Что было делать? Откровенно поговорить с сестрой? Но лишь подумав об этом, я сразу мысленно увидела, как, выслушав меня, она бьется в неподдельной истерике, упрекает меня же в жестокосердии, зависти ее счастью, сребролюбии и еще Бог знает в чем. «За что?! За что ты его так ненавидишь?!» – обливаясь слезами, начала бы голосить она. Словом, такой разговор только поторопил бы свадьбу…

А они сразу подали заявление, и, ввиду тяжелой болезни невесты, испытательный срок им сократили до десяти дней: на одиннадцатый назначена была госпитализация. Казалось, ничто не могло предотвратить исполнение задуманного молодым мерзавцем плана; он уже ходил гоголем, на ходу подкручивая щегольский ус, и бросал на суженую, когда она отворачивалась, победные взгляды. Их замечала я одна – именно мне-то они и предназначались… Но я сделала это.

Накануне свадьбы я придумала дополнительный повод для радости: якобы принятую в научный журнал мою статью по английской фонетике – и пришла с бутылкой коньяка. Жених такое дело всегда приветствовал, а Ленусик ловила каждую возможность украсить последние дни перед больницей.

Так вот, дорогой друг, я их обоих отравила. Не пугайтесь, не до смерти. Я довела веселье до того пика, когда пришлось бежать за «дополнительной», а потом, убедившись, что они уже от счастья (каждый – от своего), что называется, мышей не ловят, я потихоньку высыпала в «дополнительную» белый порошок от давления – ровно столько, чтобы они проснулись завтра. Но тогда, когда Загс будет уже закрыт. Сама я сымитировала такой же глубокий сон к моменту их пробуждения…

Не знаю, оценил ли несостоявшийся зятек мое коварство, но горестные вопли его раздавались до полуночи, и вторила им обманутая в самых светлых ожиданиях Ленусик. Перенести госпитализацию оказалось совершенно невозможным (это я провентилировала заранее), и моя неутешная сестренка была мною сдана и водворена куда следовало, где через три дня и скончалась мирно на операционном столе, под равнодушным оком бестеневой лампы, и не такое видевшей. Мои подозрения оказались верными на сто процентов: обойденный жених не появился ни на похоронах возлюбленной, ни в моей жизни никогда.

А там тем временем, к сорока годам, подошла удивительная пора первой любви. Именно ради рассказа о ней я пишу Вам эту странную исповедь и даже слушаю Вас. Ничто другое, не в обиду будет сказано, меня бы не заставило…

У Юли возникли очередные трудности: Вадик ни за что не желал тащиться «к чокнутой старухе», да еще и везти к ней белую, как аскарида, кошку с жутко-бордовыми гляделками.

– Обойдется! – гремел он, вращая глазами, которые в минуты гнева всегда становились похожими на Зайкины. – Скажи – я занят! Завален работой! День и ночь оперирую! Заболел, слег, не знаю, что!!

– Да?! А я эту… гадость в руках понесу?! На другой конец города?! А если она брыкаться начнет и сбежит?!

– Туда ей и дорога! Все равно, не сегодня-завтра вышвырнем!

– Ты пойми! – зашлась Юля и пнула подвернувшуюся кошку; та отлетела с оскорбленным «А-ай!», припала, зашипев, но нападать передумала, оценив, вероятно, свои ничтожные возможности или просто сообразив, что с ней не играют, а, может быть, всерьез собираются убивать. – Она что-нибудь заподозрит!! У нее эта кошка – пунктик!! Стародевичий свих!! Она и свихнулась на ней – я тебе рассказывала! Так что поедешь как миленький! Вдруг скажет – вам и кошку нельзя доверить, не то что квартиру, набитую антиквариатом!

То, что тетка свихнулась на, кошке, было делом очевидным. Юля знала одну страшную вещь (и если ее раскрутить – так и любое завещание недолго оспорить из-за невменяемости завещателя), о которой она давно уже рассказала мужу и которой он, по обычаю, не придал значения, как и всему, что касалось жениной тетки, кроме ее неизбежной смерти.

Страшная вещь заключалась в том, что Зайка умерла пять лет назад. У нее нашли какую-то болезнь, был приглашен на дом для операции седовласый представительный ветеринар, коего, при случае, можно было принять за академика. Белая кошка испустила дух под руками этого Айболита еще до того, как он ее разрезал на покрытом клеенкой в цветочек кухонном столе: сердечко не выдержало блатной дозы наркоза. Юля видела это своими глазами, а потом, когда врач, бормоча извинения и реабилитируясь тем, что у каждого врача есть свое небольшое кладбище, шмыгнул за дверь, она убедилась в том, что животное начало коченеть. Вместе с окаменевшей от горя Ириной Викторовной Юля заворачивала когда-то пушистое, а теперь вдруг ставшее облезлым тельце в наволочку, потом в полиэтилен, перевязывала веревками и паковала в импровизированный гробик –коробку от итальянских сапог.

Дело шло уже к ночи, видеть коробку в доме до утра тетка отказалась, и пришлось брести в темноте на далекий пустырь, где и состоялись похороны. Юля, как каторжная, копала и долбила землю, Ирина бездеятельно стояла поодаль, подобно скорбной статуе на могиле прошлого века. Похороны были прерваны досадным инцидентом. Из-за кучи мусора, как эльф из-за куста черники, возник милиционер и проявил законное любопытство. Его очень заинтересовало, что могут прятать ночью на пустыре две приличные гражданки. Воображение рисовало ему, очевидно, пару килограммов героина или, как минимум, удушенного младенца. Он распорядился: «Предъявите кошку», – и никакие уговоры не помогли. Более того, сержант даже не пошевелился, чтобы помочь, и Юля, шепотом ругаясь, совершила гробокопательство собственноручно. Процесс пошел в обратном порядке: веревка, коробка, опять веревка, полиэтилен, наволочка, мертвый зверек… Когда все закончилось, обе женщины забились в истерике.

А через полгода Зайка вернулась. Будучи живой, она всегда возвращалась таким образом. На фасаде дома, где жила Ирина, балконы располагались в шахматном порядке. После очередной контрабандной прогулки, когда ей удавалось выскользнуть так или иначе за дверь, кошка с козырька подъезда сигала на балкон второго этажа – оттуда по зигзагу выше и выше – пока не попадала на балкон хозяйки. Появление сопровождалось стуком и особенным требовательным мявом…

Но Зайку закопали осенью, а кончался май, когда точно такой же стук и мяв раздался с балкона. Юля как раз пила кофе у тети, а еще нащупывала пути к прикарманиванию старинного приглянувшегося браслета – и старая дева как будто колебалась. Но тут браслет Юле улыбнулся. Тетка вскочила и с воплем «Зайка вернулась!» ринулась в спальню, где и был балкон. Юля подалась