Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

Поэтому, когда прошедший огонь, воду и медные трубы священник однажды застенчиво появился за спиной своей матушки в двери палаты Ирины, та воззрилась на него с некоторым интересом.

– Ирина Викторовна! – огорченно сказала тогда Светлана. – Муж селедку принес, маринованную. А мне врачи запретили острое. В палате тоже никто не берет. Может, выручите, съедите, а? – и она показала банку, последний раз глянув на нее с очевидным сожалением, так как селедку очень любила.

– Давайте, я себе ни в чем уже не отказываю, – ответила безнадежно больная, и в добродушных глазах о. Димитрия сверкнул и погас огонек ответной заинтересованности.

Священником он стал совсем недавно и еще не умудрился, не перестал обмирать при виде нераскаянных грешников, абсолютно чужд был пока такому формализму, когда батюшка силком пригибает голову недораскаявшегося к аналою, закатив глаза, бормочет нечто, что должно сойти за разрешительную молитву, а потом украдкой бросает тоскливый взгляд на длинную очередь исповедников.

Отец Димитрий еще горел, искал к каждому особый подход, за что его любили прихожанки; он же больше всего любил не устоявшихся в добродетелях многодетных мам, а раздираемых страстями людей искусства, которых всеми силами пытался от него отвадить, дабы умирить страсти. А еще все время разыскивал безвозвратно погибших. В таких он вцеплялся намертво, искренне стремясь спасти и того и этого и, надо сказать, обязательно добивался одного из крайних результатов: либо за месяц-другой превращал заматерелого во грехе скептика в изможденного постника с отрешенным, взглядом, либо заставлял человека с ужасом бежать от себя и всей Апостольской Церкви без оглядки.

В Ирине Викторовне о.Димитрий с первого взгляда через порог угадал любимого скептика, а после ее короткой фразы – еще и смертника. Соединив то и другое, он пришел к неизбежному выводу, что ее надо срочно спасать – обращать к вере. По его мнению, с ней второй вариант исхода был маловероятен: никуда бежать несчастная явно не успевала.

Священник напрямик приступил к делу в тот же день и порадовался обширному полю для своей деятельности, которое сразу обнаружил в душе умирающей женщины, не просвещенной, к тому же, Святым Крещением. «Спасать, – решил о. Димитрий. – Немедленно спасать», – и, отвезя домой благополучно выздоровевшую супругу, он принялся посещать болящую едва ли не ежедневно. Индивидуальный подход искать не пришлось: прослушав его первую ненавязчивую проповедь, скромно прочитанную им в ногах ее кровати, Ирина Викторовна сказала:

– Хватит. Это я и без вас знаю, – и предложила: – А давайте я лучше вам сама все напишу, а вы решите, как со мной быть, ладно? – и они подружились.

Священник навещал Ирину, носил ей постные, но вкусные гостинцы и читал понемногу Евангелие. Его личных измышлений больная слушать не пожелала, всякий раз останавливая робкие попытки батюшки развить ту или иную мысль небрежным: «Бросьте, больше того, что здесь написано, вы все равно ничего не выдумаете».

Зеленая тетрадка, обещанная ему, заполнялась достаточно медленно, между тем как о. Димитрий не преминул поинтересоваться у лечащего врача – много ли еще времени осталось больной упражняться в эпистолярном жанре. Получив ответ, он решил как-то форсировать события, сделал несколько прозрачных намеков, щедро снабдив их цитатами из Отцов – но будто натолкнулся на железобетонную стену. Волей-неволей пришлось ему положиться на Промысел Божий – а дни проходили, Ирина заметно слабела, любовалась апрелем уже только с балкончика, а к Вербному Воскресенью уж и вовсе перестала вставать.

По неумолимой логике событий Вы теперь ожидаете, друг, трогательного рассказа о первой юношеской любви. О робкой записке, прилетевшей в качестве утешения на безнадежной контрольной в десятом классе, о застенчивой встрече под школьными липами, о долгих прогулках по невским набережным, нескончаемых прощаниях у подъезда, зардевшихся щеках, девичьих слезах – в подушку, а наивных стихах – в сокровенную тетрадку… Пора бы, правда?

Прежде, чем я расскажу вам, как все было на самом деле, вы должны четко представить себе мой тогдашний портрет.

Это сейчас я ношу линзы, и никто не догадывается, что у меня минус шесть, а в те годы, предназначенные природой для первой любви, мое чело украшали очки с двояковыпуклыми стеклами, сквозь которые глаза представлялись другим неправдоподобно мелкими, как у летучей мыши, и лишенными всякого выражения. Волосы упорно отказывались расти и имели цвет золы. Две жалкие косицы походили на лохматых гусениц, кроме того, по всей голове рос пушистый подшерсток, как у молодой собаки – и в результате отовсюду торчали коротенькие неуправляемые лохмы. Угри на лбу и носу – длинном и унылом – не поддавались никаким средствам, и вскоре я махнула на них рукой. Перерасти отметку полтора метра в длину я едва смогла, зато конечности мои можно было бы смело приладить, в случае моей безвременной гибели, какому-нибудь баскетболисту, по недоразумению, их лишившемуся…

Я все время что-то роняла – и обязательно неудачно, проливала пачкающие жидкости – и всегда на себя. Мои попытки сделать кому-то минимальное доброе дело оборачивались, в лучшем случае, медвежьей услугой другому, а чаще – откровенным и смешным вредом самой себе. Училась я плохо; вызванная к доске – потела тошнотворными для людей крупными каплями… Добавьте ко всему этому еще мрачное школьное платье и черный передник «с крыльями» – и представьте душевнобольного извращенца, с замирающим сердцем бродящего под моим окном на седьмом этаже…

Считается, что девочки часто после школы «выправляются», вчерашние дурнушки вдруг расцветают розовым цветом юности и свежести, приобретая присущую всему живому брачную окраску. Со мной такой метаморфозы не произошло и в институте. Я, конечно, состригла свои «гусеницы», превратив голову в непотребное воронье гнездо, начала неумело припудривать прыщи, отчего нос приобрел зловещий маскарадно-фиолетовый оттенок. Но к тому моменту, как угри сошли, оставив после себя рубцы, а волосы загустели, не изменив, правда, своего цвета, со мной все было уже кончено: я кое-как получила диплом на нашем стопроцентно девичьем факультете и была по распределению направлена учителем английского языка в типовую школу на окраине города, где выкрашенные в пугающий синий цвет «рекреации» нестерпимо воняли уборной…

Положение преподавателя языка в любой школе всегда на 50-66% лучше, чем у любого другого предметника. Вы знаете, что неизвестно почему для лучшей усвояемости знаний считается необходимым в простых школах делить класс для уроков иностранного надвое, а в специализированных – аж натрое. Поэтому (школа была английская) вместо сорока неуправляемых балбесов передо мной всегда сидело лишь тринадцать-четырнадцать. Чем это лучше