Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

еще отвар лаврового листа – гадость неимоверная! – глотаем. Это, кажется, суставы. Ах да, еще апофеоз – арбузотерапия! Сидишь, как скотина, в теплой ванне восемь часов и беспрерывно поедаешь арбузы – с тех пор я их, естественно, ненавижу. И, простите, ходишь под себя… А раздельное питание! Ха! А душик холодный! В январе! А босичком по снегу вы не бегали? А стоя на этом снегу ведро воды со льдом на себя не выливали?! А я все это прошла: я, видите ли, любила своего идола, он мне казался страшно умным… Дочку первую заставил, гад, в воду рожать, сам роды принял и ни одну акушерку близко не подпустил. Я чуть не загнулась прямо там, в ванне, но ничего, молчу, думаю, что так и надо. Муж у меня умный, знает, что делает… Ладненько, живем дальше… Тут встречается мужу на улице придурок в белом балахоне, суёт какую-то литературу. Он ее три ночи изучает, потом все наши прежние книжки-брошюрки с утречка на помойку выносит, а мне заявляет: мы, раньше, оказывается, неправильно жили: мы о теле заботились, а оно – тлен, тьфу. Теперь мы будем заботиться о душе. Тут женщина, оказывается, есть, вот ее портрет, красавица, – так она – воплощение Христа на земле. Ее так и зовут: Мария-Дэви-Христос. Теперь мы начинаем жить по-новому… Ну, по-новому, так по-новому, я все еще мужу верю… Итак, мяса мы не едим, ходим на какие-то жутковатые службы, где нас пичкают чем-то странным, от чего голова кружится, супружеские отношения прекращаем: грех, оказывается. Через год Страшный Суд и конец света, надо к нему готовиться. Готовимся. И ребенка своего вовсю готовим – и, главное, с восторгом, безо всякого страха… Спим в разных постелях. Ну, моего мнения он, конечно, не спрашивал- нужно, и баста. Ему вообще не приходило в голову, что у меня могут быть какие-то мнения: я его отражение – и все тут. Наконец, Белое Братство разоблачают, Марию сажают, у мужа глаза открываются: это, оказывается, были слуги дьявола. Мы промашечку дали, говорит Димочка, теперь давай уж точно Богу служить, давай людей лечить… Я, как флюгер, поворачиваюсь опять в другую сторону, и главное, мне кажется, что это я сама так думаю, решение принимаю… И куда мы идем? Правильно, на курсы экстрасенсов. За два года проходим две инициации… Объяснить, что это такое? Не надо? И слава Богу. Нам обоим третий глаз открывают, и начинаю я людей насквозь видеть, как прозрачных. Все болезни на ладони, я их вытягиваю и выбрасываю – особая техника есть, чтобы к самой не прилипли… В постели дело возобновляется, рождается сын. Вам еще не скучно? И вдруг муж опять мрачный приходит. Оказывается, мы снова не туда влипли! Ему добрый человек единственно правильный путь показал: приятель «Агни-Йогой» увлек. Всё бросаем, едем в Индию… А там какой-то чудик попадается, проповедует, что он Мессия. Бриллианты из воздуха достает и всем дарит – честное слово! Мы за ним, куда он, туда и мы. Всю Индию изъездили. Опять какие-то моления, бдения, собрания, завывания… У меня в голове уже все смешалось… И так проходит еще года полтора. Возвращаемся в Россию в приподнятом настроении. Едем на Смоленское кладбище могилу бабушки в порядок привести. А там часовня Ксении Блаженной. Все заходят – и мы зашли. Стоит священник. Мужа о чем-то спросил, тот ответил, разговорились. Я уж и ждать устала, вышла, на воздухе стою. А мой появляется как по голове стукнутый. Опять, говорит, ошибочка вышла, нужно в Православие обращаться. Нужно так нужно, назавтра идем креститься. Дальше что начинается! На молитву в пять утра. Сидим на сухояденье. Я сама на мощи похожа стала. Псалтирь каждый день – по три кафизмы на брата, еще пяток акафистов. Причащаемся каждое воскресенье. После вечерних молитв еще по двести земных поклонов кладем, чтобы, значит, в плотский соблазн не впасть: христианину подобает воздержание. Как я последнюю дочку родила – не знаю, будто ветром надуло. А мне уж ничего не надо было, я ни о чем не думала, кроме как в обморок в общественном месте не упасть. Дома со мной муж не разговаривает: многословие тоже грех; молчит, как убитый, смотрит исподлобья, книги толстые читает… А у меня чуть мозги от всего этого набекрень не съехали…

Однажды сообщает: я в семинарию поступаю. Я уж ничего не отвечаю, у меня уж голова трясется… Но поступил, и полегчало, слава Тебе, Господи… Он там хотя бы от фанатизма излечился (там не только от фанатизма, там вообще от христианства излечиться можно, в нашей-то семинарии), по крайней мере, не намекает мне, как бывало, чтобы я вериги носила. Дает жить, как хочу: не до меня стало, особенно после хиротонии… А я уж ничего не знаю и ни о чем не думаю, только иногда: что следующее? Может, он в ислам переметнется, гарем заведет, и буду я старшей женой, а?! – и резко оборвался удивительный рассказ попадьи.

– Вот это да, – только и сказала Ирина и, помявшись, поинтересовалась: – Слушайте, а почему вы его раньше еще не бросили? Неужели вам нравилось, как, извините, собачий хвост, туда-сюда болтаться?

– Да потому что люблю я его, этого идиота!!! – простонала попадья, схватившись за голову. – Люблю и поделать с собой ничего не могу! И трех детей с ним прижила – все от любви-и!! Только не знаю, на каком я свете, где я, мое, и есть ли вообще у меня это мое, или все от него, от извсрга-а!!! А меня, выходит, нету, нету, нету!!!

У Светланы – так звали попадью – действительно не оказалось рака. У нее быстро и безболезненно удалили маленький, с фасолинку, доброкачественный узелок и выписали с миром. Пока Светлана лежала в клинике, ее часто навещал муж, о. Димитрий, и, разглядывая его, Ирина думала, что такого можно и правда запросто любить.

У него было чудное, простонародно-рязанское лицо, украшенное парой добродушных, преувеличенно хлопающих светлых глаз. В ком угодно можно было заподозрить осоловевшего от излишней начитанности русского интеллигента – но не в этом гладком, румяном, абсолютно нетронутом с виду парне. Ему б косу (грабли, лопату) в ухватливые лапищи, обрядить в косоворотку и аккуратно перенести в соцреалистическую картину, на угловатый фон русской деревни времен коллективизации… В больницу о. Димитрий приходил в светском, но подрясник, должно быть, тоже очень ему шел, только выглядел он в нем, наверно, не лощеным столичным, духоведом, а добрым