Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

помнишь, как у Адама с Евой вышло? Она его действительно соблазнила, а он-то что сделал? А он ее – сдал. Думаешь, она ему простила? Брось, Юля, мы их, а они нас ненавидят на самом деле. И все потому, что не можем друг без друга обойтись – нас, видишь ли, передом тянет… Вот… И женщина превращается после этого в каракатицу, проглотившую футбольный мяч. Ты со стороны взгляни на себя и скажи честно: можешь ты сейчас у нормального человека симпатию вызвать? То-то и оно. И мужчина отшатывается, потому что зрелище-то страховатенькое… Так что покончи с иллюзиями: любовь это не более чем изобретение: ах, мы же не зайцы, чтобы спариться и разбежаться, нам облагородить свое скотство надо! А когда дело, ради которого весь сыр-бор и был затеян, сделано, то трудиться больше незачем… Запомни, дурочка моя маленькая: человек может положиться только на одного человека: на себя самого. И пока ты этого не поймешь, а будешь ждать, что кто-то ради тебя, любимой, начнет ломать свое естество – быть тебе абсолютно несчастной. Только тот счастлив, кто ни на что не надеется и ничего ни от кого не ждет. Потому что страдаем мы на самом деле не от чужой гадости, а от собственных разбитых иллюзий… Вот я, например… Мой сукин сын как на меня взглянет – так у него рожу перекосит. Помнит, какой я раньше была… ланью… А теперь – щенная сука, и он мне никогда этого не простит. Правда, я ему тоже. Мой совет, искренний, как подруге по несчастью: плюнь от души, тебе сразу во сто крат легче станет…

И вот этот последний совет Юля приняла к сведению на всю жизнь. Вспоминая Надю, которую с тех пор больше не видела, но иногда прямо в этот момент ее совету и следовала – действительно облегчало, да еще как!

Ребенок родился мертвым, все ее нечеловеческие страдания пошли прахом, а муженек явно обрадовался: отложены на неопределенный срок пеленки, соски и недосыпание. В роддоме Юля решила было развестись немедленно по выписке, но неожиданно для себя тяжко, по-черному загоревала. Даже не по ребенку – по себе, по своей молодости, по дури собственной, по зряшным мукам… Сначала страшно показалось наедине со всем этим набором остаться в квартире, а потом – пообвыкла: коли без мужчины все равно не проживешь, не чурка ведь она с глазами, так зачем шило на мыло менять?

– Ну, спасибо тебе, Юленька, что выгуляла меня, – сказала вдруг позабытая племянницей тетка. – И так хорошо ты молчала, что я себя совсем легко почувствовала – будто одна бродила… Ну, что? Устала? Пора тебе?

Они стояли уже у крыльца перед входом в больницу, и Юля, спохватилась, что и правда не развлекала тетку, как положено больных, а просто водила, как старую глухую собаку… Она смутилась.

– В следующий раз с Вадиком приходите, – распорядилась Ирина, а Юля поежилась: «Как чувствует!» – Вот уж и другой посетитель ко мне идет, до палаты с ним доберусь…

«Кого еще принесло, кто ее обхаживает?» – встревожилась Юля, озираясь. Она заметила на дорожке только молодого человека с бородой, и сердце екнуло: вдруг еще один родственничек подкапывается? Иначе молодому такому парню что у этой перечницы делать?

– Иди-иди, – подтолкнула тетка.

Пришлось целовать, обещать, называть «тетечка Ирочка», а потом покорно шагать прочь к воротам. Она не смогла не обернуться. |Молодой человек, благостно улыбаясь, уже транспортировал тетку вверх по ступеням. Он вел ее даже более осторожно, чем того требовало обращение с труднобольными, и что-то смутное почудилось Юле.

«На попа, что ли, смахивает?» – мелькнуло у нее.

Лизиска привыкла. Она уже без колебаний вылезала на условный звук – поскребыванье и застывала в ожидательной позиции напротив хозяйки. Ирина убеждала себя, что на мордочке животного порой появлялось дружелюбно-сочувственное выражение. Скоро крыса стала терпеливо позволять себе гладить – о том, чтобы укусить, она, вероятно, больше не помышляла – и стоически сносила даже ветеринарные осмотры со стороны хозяйки, коим та ее периодически подвергала.

– Растет или не растет? – задавала вопрос Ирина, имея в виду Лизискину опухоль.

Опухоль не росла, но заметно твердела, и часто зверек болезненно вздрагивал под чуткими пальцами, чего раньше не было. Из этого человек сделал вывод, что появились боли – болезнь прогрессировала. Умная крыса не вырывалась, молча терпела, зная, что за издевательством последует вожделенная награда в виде рассыпчатого пряника или того изумительного желтого лакомства…

Вскоре Лизиска перестала убегать сразу после ужина и, умело натасканная, приучилась забираться в кровать Ирины, где тихо копошилась, задевая ее ноги прохладным щекочущим хвостом или быстрыми колючими лапками. Потом начинала беззастенчиво тыкаться мордочкой прямо в лицо благодетельницы, а та разговаривала с ней о том, что, по ее разумению, могло заинтересовать крысу:

– Вот завтра Юля придет и принесет тебе еще сыру. И колбасы принесет. Копченой. А почему ты все сразу съедаешь, а? С собой не тащишь? У тебя что, крысят нету? Знаешь, приходи-ка завтра пораньше: когда тебя долго нет, мне кажется, что ты уже сдохла где-нибудь в уголке и вообще никогда не придешь… А теперь ступай: мне еще отцу Димитрию писать это… исповедь. Не знаю, какие у тебя проблемы, а уж такой точно нет, – и она аккуратно спустила зверя на пол, утешив на прощанье последним гостинцем, ради которого, крыса, собственно и соглашалась задерживаться и выслушивать хозяйские бредни…

Ирина Викторовна действительно писала исповедь. Вернее, откровенное письмо, потому что исповедоваться, по сути, права не имела, не будучи крещеной. Оттого она и называла в зеленой тетрадке священника не «батюшка» и не «отец Димитрий», а «дорогой друг» – и сама себе удивлялась: как это ей вдруг захотелось и до сих пор хочется вывернуться наизнанку перед малознакомым, да еще и очень молодым мужчиной: о.Димитрию едва перевалило за тридцать. Ирина полагала, что наткнулась на него случайно и сначала даже злобно забавлялась про себя, честно описывая ужасы своего детства, но незаметно вошла во вкус и начала исповедоваться со смаком, не щадя ни себя, ни неопытного батюшку.

…На второй или третий день в клинике, когда Ирина шла по коридору с кружкой кипятка для заварки, краем глаза она вдруг уловила шепот двоих сестричек:

– Вон, вон та!

– Которая?

– Да в синем халате, высокая!

– Надо же, а так посмотришь – сразу и не подумаешь, что попадья…

Ирина механически проследила их взгляды до места,