Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова

был уже – несчастье случилось с Юлиной коллегой по работе – только пример с противоположным знаком. Коллега, наоборот, была одинокой и несчастной – и прабабка записала на нее квартиру. А девушка возьми – да и замуж выйди. И что мараз-матичка сделала? Переписала квартиру на другого правнука – беспутного пьяницу, ничтожество и шалопая. Извиняясь, она мотивировала свой поступок так: «Ты, Маша, теперь женщина замужняя, будущее твое обеспечено, о тебе муж заботиться обязан, – (видно, что с дореволюционным подходом смотрела на брак). – А Шурик – ему надо на ноги встать. Он оттого и разбросанный такой, что ему в жизни не везло. А теперь, как свое жилье появится – он остепенится, женится, детки пойдут, другим человеком станет…». Прабабка через год отправилась к прадедке, квартиру получил правнук, пропил ее за месяц, да еще и половины денег задаром лишился. Где-то в кабаке начал спьяну потрясать пачкой «зелени» – за ним оттуда вышли, стукнули по голове монтировкой и обобрали – спасибо, хоть жив остался. Коллегу Юлину муж еще через год с детьми-двойняшками бросил и с тех пор от алиментов скрывается, а она по-прежнему в коммуналке… Так что рисковать Юля ни за что не хотела, Вадика следовало пока придержать, хотя и сам он теперь, как всерьез запахло большими деньжищами, шелковый стал, по струночке забегал… Юля чуть не плюнула прямо на дорожку при воспоминании о нем, но вовремя сдержалась – что тетка подумает…

Но представлять мужа без позыва на плевок Юля не могла уже много лет. Она ненавидела в нем все – да нет, не ненавидела, много чести – брезговала.

Юля выходила замуж, думалось ей, по любви. Это сейчас, в тридцать четыре года, она понимала: какая там любовь в восемнадцать лет! Девчонка глупая, вертихвостка, с вечной смешинкой во рту… А он ухаживать стал – красивый парень, постарше, посолиднее, армию прошел – не то что прыщавые сопляки-одногодки. Влюбилась, конечно, навоображала себе… Мать была против, деятельно отговаривала, но использовала доводы такие затертые («Проверь себя, дочка, не торопись, он тебе не пара»), что становилось скучно и муторно. А лучше б дала пару звонких оплеух, да и сказала: «Еще раз услышу про эту блажь – голову оторву, ясно?!». И вопрос был бы исчерпан, потому что Юля всегда и во всем отчаянно трусила, просто настолько ловко это скрывала за напускным апломбом, что матери и в голову не пришло пугать ее такими дешевыми приемами. Между тем, только это тогда могло подействовать на дочь, чрезвычайно трясшуюся за сохранность своей персоны… Но мать не стукнула ее, а лишь плакала по ночам. Юля слышала и злилась… Вот и оказалась за Вадиком, очень скоро поняв, какую ошибку совершила. С первых дней Юля заметила – раньше-то не до того было – что у него нет ни единой своей мысли, никакого собственного мнения. До свадьбы ей нравилось, что жених, например, сыплет цитатами из классиков, она поражалась такой начитанности и только потом поняла, что, начитавшись по уши, надо из прочитанного что-то и вынести для себя лично! С Вадима все скатывалось, как вода с вынырнувшей утки. У него напрочь отсутствовало минимальное абстрактное мышление, даже в речи редко попадались предложения более чем с одним придаточным. Он был прост, как мятный пряник, но при этом считал себя необычайно развитым, тонко чувствующим эстетом… Юля всерьез задумалась о разводе, но тут, на беду свою, забеременела…

Беременность протекала страшно, ей на голову свалились поочередно оба токсикоза, она ноги еле переставляла, иногда и вовсе встать не могла. До сих пор, когда Юля вспоминала те месяцы, нее нехорошо холодело в животе, и она думала, что, если и есть где-то ад, то навряд ли там будет хуже… И что же? Рядом был любящий муж, надежда и опора? Как бы не так! Он ее обрюхатил и он же ею стал гнушаться! Юля ясно читала на его лице ужас и отвращение, сначала, когда ее рвало, потом когда раздуло от водянки. Он едва мог находиться с ней в одном помещении, даже спал на кухне, на раскладушке, притворившись, что это ради нее – чтоб ей-де просторней было! О, конечно, Юля знала, что выглядит плачевно и жалко – но она-то не была виновата! А муженек шнырял по комнате, боясь и взглянуть лишний раз! Она не хотела его мучить, ей и нужна-то была самая малость: чтоб кто-нибудь близкий, родной (в те дни как-то забылось, что он дурак, помнилось только, что никого, кроме него, в жизни просто нет) подошел бы, сел молча рядом, погладил по руке или сказал: «Я тебя любую люблю, а это все пройдет». И когда, совсем изнемогая, Юля взмаливалась изредка: «Побудь со мной!» – встречала непроницаемый взгляд, видела, как досадливо кривятся губы, и муж шел к ее кровати, как принц крови на эшафот… Нужно ей было такое сострадание! И Юля говорила: «Да нет, иди, это я так…». Она знала, что другие мужья носятся по городу, чтобы достать беременной жене помидоры в марте – а Вадик даже курицы простой не сварил ей ни разу – а как ей хотелось хлебнуть тогда теплого бульона! Ей казалось, она сразу выздоровеет! Однажды Юля отважилась попросить, а Вадик спокойно ответил: «Ты же знаешь, что у меня нет времени стоять в очередях, сессия на носу». Все пичкал ее картошкой в мундире и жилистыми пельменями – и еще удивлялся, почему тошнит…

Юля вела себя ангельски, ни на что не жаловалась, ни разу не упрекнула, а он и рад был, что она ничего не просит: не просит, значит, не нужно. А ведь деньги его родители регулярно подбрасывали…

Пришли однажды к ним в гости Вадькин армейский приятель с женой. Она тоже была на сносях, но чувствовала себя великолепно – уверенная, разряженная, как елка, и раскрашенная, как матрешка. Юля и подняться не смогла – так и принимала гостью лежа, пока мужья на кухне водку пили. Она впервые пожаловалась на жизнь постороннему человеку, откровенно рассказала неблизкой приятельнице о всех своих муках… И Надя вдруг улыбнулась. По сей день Юля помнит эту кривую, жуткую улыбку. А потом тихо и ласково, даже бархатно, как кошку гладила, заговорила об ужасных вещах:

– Ты, Юля, человек наивный. Ты чего ждешь-то? Любви, никак? И думать забудь. Потому что никакой любви между мужчиной и женщиной нет и в принципе быть не может. Мы с ними враги, Юля, враги непримиримые. Ха,