Благими намерениями… - Василий Иванович Сластихин

Я кинул трубку. Опять холодный пот и дрожание рук. Телефон зазвонил еще раз. Потом еще раз и успокоился. Что это было? Кто это был. Что теперь с этим делать? Подошел к окну, волга была на месте. Опять уже знакомое чувство тревоги овладело мной, действительно в тот момент ощутил полную безнадежность. Теперь уже точно жизнь моя ничего не стоит. Она закончена. Сломан, как личность. Нет теперь меня, того веселого парня.

Вывел из оцепенения звук открывающейся двери. Уже вечер, пришли родители. Я тогда, получается, просидел на полу, грызя ногти, весь день.

– Саня, что за херню ты творишь, – с порога закричал отец, – мать договаривается, а ты как урод себя ведешь. Ей потом звонят и спрашивают, почему это Ваш Санечка не пришел. А мать врет в трубку, мол, Санечка приболел. Но это ладно. Мне сегодня пришлось в кадры бегать и врать, объясняя, почему ты трубки бросаешь.

Они уже прошли на кухню и начали греметь посудой, готовясь к ужину.

– Вот скажи, мы кто для тебя, – кричал он из кухни, – прислуга? С этим договорись, с начальником цеха договорись, по путевки с профсоюзом договорись. Ведешь себя, как урод. А мы с мамой только краснеем за тебя. Если дело в Лизке твоей, то херня это все, баб еще много будет. А она у тебя, если быть откровенным, так себе.

В тот момент я уже не чувствовал под собой пол. Провалился в ад, под землю. Начал задыхаться и в моем мозге произошел настоящий взрыв. Голова, со всем ее содержимым разлетелась и моментом собралась в большой огненный шар, который начал раскручиваться и уже через секунду он вертелся, с космической скоростью затягивая в себя всего меня, кресло, окно, телефон, волгу…затягивал все.

Я вскочил и с криком «А-А-А-А» влетел на кухню.

– Я урод? Я урод? – визжал, как безумец. – Я урод? Вот вам настоящий урод!

Я схватил большой кухонный нож, так неосторожно оставленный мамой возле совсем недавно нарезанного черного хлеба. И со всего размаху, пытаясь выбить себе глаз, воткнул его себе в кость под глазным отверстием, второй замах и промах, в то же место. От ярости капала слюна. Тогда положил руку на разделочную доску, тыльной стороной ладони вверх и стал размашистыми ударами бить ножом по предплечью и запястью, оставляя глубокие рассечения, там, где опускался и погружался в плоть нож. Последний удар должен был оказаться смертельным. Я направил нож прямо себе в сердце, но руку мою перехватил отец. Он толкнул меня в сторону холодильника и завалился на меня сверху.

– Чего стоишь, дура! – орал он мать, – быстрее звони в скорую и тащи тряпки и бинты.

Тут вспоминается притча, которую я слышал однажды.

В сад, где рос горох, и нарвал себе спелых стручков и отправился в путь. По дороге он обгладывал сорванные стручки, но один стручок у него просто выпал из кармана так, что он даже не заметил этого.

Выпавший стручок удачно попал в землю, но из него смогла прорасти только одна горошина. Росток был полон сил, радовался солнцу и дождю, противостоял ветру, и был готов преодолеть любые трудности. Он быстро рос, заполняя собой все вокруг, и казалось, дотянется до самого солнца, но это не могло нравиться диким травам, что росли у дороги.

Горох сам видел свое отличие от прочих диких трав и свою исключительную силу, и это придавало ему гордости, но дикие травы сказали ему:

–Мы были здесь до тебя и знаем страшную тайну о твоем происхождении: здесь проходил человек – твой создатель – он нес подобных тебе в кармане и убивал их, а тебя он убить не успел, и ты упал, нам на погибель. Ты бескультурный, наглый и жестокий сорняк, появившийся по недосмотру создателя. Ты заслоняешь нам солнце, теснишь и душишь нас, заставляя страдать.

Горох был очень огорчен их словами, он ответил им:

– Я не хотел причинять вам зла, я только радовался жизни и тянулся к солнцу.

Но травы сказали ему:

– Ты был эгоистом по своей природе, поэтому твой создатель не хотел твоей жизни. Если у тебя есть хоть капля совести, то ты не будешь дожидаться его возвращения, сам исполнишь его волю. Это будет справедливо.

Горох был гордый и верил в справедливость, поэтому высох, замеченный собственной совестью.

Я мог умереть в тот день. Мог бы уже давно лежать в могиле. И тогда еще, мои близкие не считали меня полным ничтожеством, таким, каким я ощущаю себя сейчас. Пустая, абсолютно бестолковая жизнь. Был шанс, но не умер. За мою жизнь боролись мать и отец, ожидая скорую помощь. Мотая бесконечные тряпки на раны. Мать тогда бегала из комнаты в комнату, бормоча молитвы. Отец, зажимая раны, вытирал слезы. Я был в отключке, поэтому вспоминаю только по рассказам папы.

– Хрен ли ты бегаешь, – раздражительно рявкнул отец, – выходи на улицу, встречай скорую помощь.

Мать выскочила, в чем была. А выглядела она тогда, как мясник. В мокрых, от крови тапочках, и красном, от крови домашнем халате. Руки в крови и на лице кровь. Потерял я этой жидкости очень много, так как перерезал, вернее, перерубил все вены на левой руке.

Очнулся в реанимации только через три дня. Не понимал тогда где я и что я такое. Действовали лекарства, от которых постоянно спал. Родителей не пускали. Заштопали меня качественно, но не аккуратно. Поэтому уродливые шрамы остались на всю жизнь, как говориться, на долгую и добрую память.

Мне говорили, что скоро переведут в общую палату, но этого так и не случилось. Для начала, ко мне приходили разные врачи, что бы, с их слов, просто поговорить со мной. Но подозрительность никуда не делась. Всюду мне мерещились проделки советской милиции. Я был твердо уверен, что ищут и найдут. А теперь, когда совершил такие ужасные вещи с собой, меня могли развести в разговоре на откровенность. Поэтому, данные врачи были такими степенными, ласковыми и отзывчивыми. Я не говорил с ними. Просто сообщал, что не хочу сейчас общаться ни с кем, так как мне очень плохо.

Позже, когда сознание вернулось полностью, за мной приехали. Ожидал увидеть родителей или ментов, но новость оказалось совсем неожиданностью. В палату вошли три человека. Помогли мне подняться и пересесть в кресло каталку.

– Парень, сейчас поедем в другую больницу, родители твои предупреждены, – сказал крепкий мужик в белом халате.

Я и помыслить не мог, куда меня везут. Мысли разные были,