Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

Федор оглянулся. На крыльце комендантской показался дюжий унтер в сопровождении солдата. Шла смена Андрею.

Федор и Надежда сбежали к пристани. Бросили сети на дно в маленькую лодку Утенова, стоявшую на причале, подняли якорь и оттолкнулись от берега. Они старались не торопиться, но не могли побороть волнения и шумно, со стуком, возились в лодке, следя за происходившим на берегу.

Унтер подошел к Андрею.

— Кто там?

У Андрея забила нижняя губа. Он едва выговорил:

— Так что девки Евсины… Заколы поехали ставить. Рыбу ловить!

— А! — ответил, крякнув, унтер. — Счастливого пути, барышни! — крикнул он отъезжавшим.

— Спасибо! — крикнула Надежда.

Она начала грести. Весла скользили по воде или уходили глубоко. Она никак не могла наладиться грести правильно. Федор, сидя на корме, отпихивался веслом, упираясь в песчаное мелкое дно.

Отъехав от берега, он оглянулся. Надежда перестала грести.

— Не ожидала, — свободно вздохнула она. — А я-то, дура, тебя десять дней проморила в сене.

— Греби, греби!..

Надежда нажала на весла. Федор с силой стал помогать ей с кормы. Волны ударяли в борт.

Долго плыли молча, держа направление на материк. Через час лодка ткнулась в берег, и они вышли.

XXIV

К вечеру, пробиваясь через болото, по колени в грязи Надежда и Федор, наконец, вышли на станцию.

Около здания станции дымила водогрейка: красноармейцы пили чай.

— Товарищи, где комендант? — спросил Федор.

— Какой тебе комендант?.. Заправимся, да и в лес. Белые от Пскова наступают. Удирай, парень, пока не поздно.

Со стороны Пскова по путям шел отряд в полном снаряжении, но без команды; запыленные бойцы, узнав, что зал уже занят, начали располагаться на улице.

Федор узнал от начальника станции, что комендант на путях в вагоне. Они пошли в указанную сторону. С площадки вагона их окликнул красноармеец:

— Кто идет?

— Талабские рыбаки. Бежали!

— Давай, давай… Лезь! — сказал красноармеец. Открыв дверь вагона, крикнул: — Товарищ Лунин, с острова пришли!

Станционным комендантом оказался Александр Васильевич Лунин. Одет он был в военную форму, но поверх гимнастерки все тот же старенький пиджачок. Он никак не походил на военного. Старый вагон дачного поезда был завален разным военным снаряжением. На одном из сидений вагона стоял аппарат полевого телефона, все время издававший жалобный писк.

Вглядевшись сквозь очки в вошедших, Лунин бросился навстречу.

— Федюша! Родной мой! Жив! — вскричал он, схватив в объятия Федора. — Выбрался целехонек! Молодец ты мой! Дай, я тебя поцелую! — Он прижал его к своей груди и бурно целовал.

— Я бы погиб. Надя меня вызволила, — с трудом произнес Федор, растроганный встречей.

— Она? — живо повернулся к Надежде Лунин. — Узнаю дочку Луки Антоновича… Вот ты отважная девушка! — он и ее привлек к себе и поцеловал в лоб.

— Сбрасывайте пальто! Грейтесь! У нас тут жара несусветная. Калят печку ребята! Сейчас кипяточку дам. Хлеб… Сальце есть! — захлопотал Лунин около раскаленной печки в углу.

Через минуту Александр Васильевич угощал Федора и Надежду.

Он с любовью смотрел на истомленное продолговатое лицо Федора с открытым широким лбом и на спадавшие прядями светлые волосы.

Федор был похож на отца, так же костист, длинноног, резок в движениях, так же, как Иван, сопел носом, и при этом раздувались и дрожали ноздри, когда волновался. Лунин знал, как только Иван Жгутов молча отсопит, раздувая ноздри, пережив в себе что-либо, тотчас вскинет кверху голову и сверкнет глазами, готовый действовать. Так и Федор, дуя на блюдце и прихлебывая слишком горячий чай, так же, как Иван, сопел носом, хмуря и сдвигая брови. Так же, как отец, Федор, переживая горе утраты родителей, не хотел перед Луниным показаться слабым. Встреча с Александром Васильевичем разбередила раны, и Федор молчал, выжидая, когда уляжется волнение и можно будет сказать тверже о своем горе.

Сбросив на плечи платок, собрав спутанные волосы в тугую кучку. Надежда с наслаждением пила крепкий чай, закусывая ломтями хлеба с салом. Загорелое, широкое лицо ее с влажными, живыми глазами раскраснелось, пылало жаром от духоты вагона и чая. Она восхищенно смотрела на Лунина. Первый раз в жизни вошла она в железнодорожный вагон и сразу освоилась в нем, сидела на месте по-хозяйски прочно, точно не полчаса тому назад явилась сюда, а жила давно, как у себя в отцовской избе. Она рассказывала Лунину, как зарыла Федора в сено, как прислуживала на вечере у Шигина, что говорили купцы и офицеры, как они с Федором бежали и добрались до материка. Она удивилась, что никакого фронта здесь не нашла: одни дезертиры на станции. Но все равно она останется здесь; может быть, что-нибудь и будет, и она увидит больше, чем есть, и потом расскажет отцу, матери и сестрам, как они воевали и как освободили от белых острова. Она не сомневалась, что белые будут разгромлены; она не надолго съездит домой и снова пойдет на фронт.

Лунин с нежной улыбкой слушал о ее планах, полных решительности и вместе с тем подкупающей наивности деревенской девушки, впервые вступившей на путь серьезной, жестокой борьбы.

Но вот Федор Жгутов, отложив в сторону блюдце, резко вскинул голову.

— Отца утопили, — тихо произнес он.

— Знаю, Федя, — с горечью воскликнул Лунин. — Мы поздно узнали об измене Чудской флотилии. Острова никогда бы не взяли, если бы не измена. Я вез приказ об эвакуации, когда уже острова были заняты. Потом встречался с людьми, бывавшими в Пскове. Все и разузнал. Тяжела утрата. Иван Сидорович для меня был и друг, и товарищ, и коммунист.

И он проникновенно, горячо рассказал Федору и Надежде, какое большое дело сделал Иван Жгутов, сплотив рыбаков на борьбу за освобождение от власти богатеев.

— Власть белых временна. Они уже не могут надолго утвердиться в России. Крутая волна революции все равно их сметет. Люди познали свободу и никогда не позволят снова закабалить себя. Никогда! И одним из тех, кто боролся за свободу, поднимал людей на новую жизнь, был Иван Жгутов. Тяжела потеря, — с трудом выговорил Лунин. Две горючие слезинки выкатились из глаз и голос дрогнул. — Они заплатят за него стократно.

— Победа или смерть! — серьезно, сурово проговорил Федор.

— Так, так, Федя! — ответил Александр Васильевич и стал усиленно сморкаться в платок и вытирать очки, стараясь незаметно смахнуть невольно набежавшие слезы.

— А что здесь делается? — спросила Надежда, когда Лунин оправился и снова лицо его приняло спокойное сосредоточенное выражение.

— Идут с фронта. Ни красные, ни белые. Дезертиры. Остановить некому. Втроем охраняем станцию, забаррикадировались в вагоне, — Лунин укачал на