Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

Идя к дому Жгутовых, Надежда все думала о побеге с острова.

XXII

Дождавшись темноты, она пробралась с узлом в руке к сеновалу, тихо окликнула Федора.

— Скорее, скорее. Выходи!..

— Нажимай на стенку… Ломай доски, — торопила Надежда. Она оглянулась по сторонам, воткнула кол в угол под обшивку и с треском оторвала доску. Образовалось отверстие.

— Лезь!

Федор боком вывалился из сеновала. Она подняла его. Он не стоял на ногах, шатался, как пьяный.

— Стой, держись за стенку, — шептала Надежда. — Сними пиджак, — говорила она, расстегивая пуговицы.

Он послушно, безмолвно повиновался. Через голову она надела на него женское платье. Снова надела пиджак и повязала большим платком голову.

— Пойдем!

Он не спрашивал. Свежий воздух дурманил голову. Едва переступая, поддерживаемый Надеждой, Федор медленно шел по улице.

На пороге избы Жгутовых Надежда сказала:

— Пустой дом. Твоя мать перешла жить к Насте, с ребятишками возится.

Федор вошел в отцовский дом, устало опустился на скамейку, Надежда гладила его по плечу. Она чувствовала себя его матерью, готова была ухаживать за ним, как за ребенком, взять на руки, укачивать и баюкать.

— Завтра утром убежим. Возьмем лодку и уедем. Ты не бойся… Вот одену тебя в сарафан, сетей возьмем и выедем на озеро, а там как-нибудь доберемся…

— Что с отцом? — глухо спросил он.

Надежда молчала, продолжая гладить его по плечу.

— Не скрывай, говори, — еле произнес он, почувствовав в ее молчании недоброе.

— Его окружили… у него не осталось ни патрона.

— Знаю… Отец столкнул меня с обрыва… И я… я бежал, — закрыл он руками лицо. — Потом спрятался у вас в сарае.

— Дядю Ивана схватили, — шопотом продолжала Надежда.

— Ну, а дальше-то, дальше… что с ним? — нетерпеливо спросил он.

— Ты разве не знаешь белых?

— Ну?..

— Их троих — Осипа, Авлахова и твоего отца повезли на пароходе в Псков… Ну и… Да не могу же я говорить! — вскричала она. — Хвастался Шигин, весь народ теперь на острове знает. Дядю Ивана ведь связали и сбросили в озеро, — задыхаясь, закончила она.

Федор сорвался со скамейки и, сжимая руками голову, стиснув зубы, ходил по избе. Шаги его глухо раздавались в темноте.

— И я бежал… Бежал… от отца… — говорил он.

— Да не виноват же ты… Что ты мог сделать? И тебя бы тоже расстреляли… Вот и все… Что ты мог сделать? Ведь их высадился большой отряд с пулеметом. А наших всего десять человек дежурило… И то спали. Двое часовых стояло. Один — на берегу, другой — у входа в исполком. Какая тут война? Все об этом знают. Что ты мучаешься?.. Ведь предательство было.

— Какое предательство?

— Да военное судно, что охраняло острова, перешло к белым. Вот пароход белых и подъехал к острову свободно. Разве бы они высадились, если бы не предательство?.. Не виноват ты… И дяде Ивану надо было бежать. За Красной Армией надо идти, она только белых разобьет. А ты, чего ты мог сделать?

Федор, тяжело дыша, остановился против Надежды.

— Скажи, а мама как себя чувствует?.. Ведь ты мне за эти дни говорила, что и отец успел уйти на материк, и мать здорова… И все хорошо. Зачем ты неправду говорила?

— Чтобы ты не высидел в сене, сам выскочил — в руки белых дался? — положила она свои руки на его плечи и прижала к себе. — Ведь я люблю тебя… Помнишь, как мы сидели у нас на завалинке вечером? Помнишь? Как маленькие дети. Сидели и молчали… И обоим было так хорошо! Так хорошо! Помнишь?.. — говорила Надежда, лаская его.

— Помню, — с усилием проговорил он и, отстранился от нее. — Помню, как ты последний раз и о счастье сказала… Оно само не дается.

— Да, да, так и сейчас думаю… Пришли белые, и улетело наше счастье. Верно ведь?

— Ну, а мама-то? Как же она без отца?

И Надежда рассказала и о болезни матери Федора и о ее смерти, рассказала, как ее хоронили, как много раз помянули на панихидах погибших коммунистов, как женщины шли за гробом.

— Плакать нам нельзя, — упрямо и твердо сказала она. — Нельзя, Федя! Иначе и нам смерть… Мы не уживемся с ними, бунтовать будем, погубят… А чтоб не погубили, надо бежать отсюда, бежать на материк к Красной Армии… Там и освобождение наше и наше счастье.

Он ходил из угла в угол, вглядываясь в темноте в знакомые предметы. Все кругом напоминало отца. Федор точно видел его там на лавке, около окна. Вот здесь он последний раз читал книгу. Мать как будто тоже стояла у печки и смотрела на отца с неизменной грустью.

Федор подошел к Надежде и обнял ее.

— Спасибо тебе… Спасибо за все… Верно, наша дорога только туда. Отец мне приказ отдал — доложить командованию Красной Армии о положении на острове, а я не выполнил, вернулся отцу помочь… И хуже получилось… Так я выполню приказ… И будем бороться за наше счастье! Идешь со мною?

— Я уже давно говорила об этом. Помнишь?..

Всю ночь они не зажигали огня, сидели на лавке, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к каждому шороху в избе, к каждому звуку на улице.

А за окном беспокойно шумело озеро; волны с рокотом набегали на песчаный берег и с гулким вздохом откатывались назад, шурша галькой.

XXIII

На рассвете Федор надел поверх рубахи и штанов платье матери, потом ватное короткое пальто и кожаный передник. Надежда завязала его голову широким платком. Она осмотрела его с ног до головы.

— Баба и баба, — сказала она. — Только ходи помельче. Ну-ка, пройдись!

Федор прошелся по избе мелким шагом.

— Сойдет. Еще, пожалуй, часовой приставать станет.

Взяли с собой старые мережи и вышли, озираясь по сторонам на улицу.

Около пристани, на берегу стоял часовой. Высокий солдат показался Надежде знакомым. Она всмотрелась.

— Андрей, — тихо сказала она Федору.

Федор вздрогнул. Уж лучше бы приезжий, незнакомый. Он пошел тише, предоставив Надежде разговор с часовым. Надежда в развалку решительно подошла:

— Здравствуй, Андрей Иваныч! Пропусти нас на озеро — заколы поедем ставить…

Андрей поправил за плечом винтовку.

— Заколы. Как заколы?..

Подошел Федор. Все в нем дрожало.

— Заколы, — повторил он, положив руку на плечо Андрея. — Думаешь, сейчас не ставят? Тише!.. — остановил он.

Андрей оторопело отступил на шаг.

— Федя… Ты?

— Я! Пропустишь?

— Да как же это? Мы с Настей думали, ты давно убежал?.. Как же ты?!

— После скажу… Пропустишь?