Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

рукавишников только руки, да и то с ленцой. Ну, и зависть забрала, кои и польстились на сказки о свободе. Известно, у киваля ворота соломенны, крыша не крыта. Вот и Василий Тимофеевич скажет, — дипломатично сказал Утенов, чтобы ввязать в беседу и Батажникова.

Василий, хотя и чувствовал себя неловко при офицерах, в особенности при Коробинском, с охотой вступил в разговор.

— Жизнь была налажена. Отцы, деды строили. Пота и крови много положили… Примерно про себя скажу: отец, умирая, оставил четвертую долю невода, — вместе с Ершовым, Васютиным, Плавочкиным. Вот они, сыновья моих дольщиков, — указал он на солдат напротив себя. — Подтвердят. Что правда, так правда…

— Несомненно… Точно так, — выговорил один солдат заплетающимся языком.

— Я и говорю, — продолжал Батажников. — Васютин скоро половину невода нажил, отошел от нас. Мы с Ершовым и Плавочкиным ловить стали. Ершов открыл чайную, вдвоем с Плавочкиным остались. Половина невода — это уж большая статья. В войну я и весь невод огоревал. И пожалуй бриться. До вас, ваше благородие, комитет бедноты возьми да и отбери невод. Жгутов баял, какой-то долг перед народом. Никому я не должен, ни маковой росинки.

— Вот как! У рыбаков невода отбирали? — вяло спросил Коробинский, словно он не знал этого. — Значит, после дворянства и предпринимателей взялись и за крестьянство?

— Как же, как же! — подхватили солдаты. — У четверых отобрали целые невода.

— Тысячи стоят, — пояснил Батажников. — Потом-кровью добыто.

Коробинский соболезнующе покачал головой.

— Так как же, значит, пойдем воевать с красными?

— Непременно.

Заговорили, перебивая друг друга. Коробинский делал вид, что внимательно слушает, а сам вспоминал детство, усадьбу отца, гимназию и оборванные войной беспечные студенческие дни в Петербурге.

В избе стало темно, наступили быстрые ноябрьские сумерки. Утенов занавесил окна, зажег лампу. Коробинскому надоело сидеть в душной, пропитанной самогонкой, табаком и рыбой комнате. Надоели эти люди, шумно говорившие о своих сетях и лодках. От них несло перегаром и потом. Подпоручик вежливо распрощался с хозяином и пожал руки рыбакам и солдатам. Утенов, провожая офицера, захлебывался от восторга.

— Да, ваше благородие! — восклицал он. — Спасибо, зашли, не погнушались темным рыбаком.

— Душно! — вздохнул на улице Коробинский. — Задушевный, приветливый русский народ!

— Да, это все рыбаки настоящие! С этими можно иметь дело. Не то, что беднота. Тем прежде дашь в лавке на два рубля товару, год не получишь. Батажникову, помню, отец хоть на триста рублей доверял. Или Утенову… Народ крепкий, — подтвердил Леонид. Шигин. — А ведь Андрей Жгутов тут сидел, зять Утенова — сын большевика, — добавил он.

— Дубина, говорил о нем Марков. Пойдет, куда прикажут, — сказал Коробинский.

— Наш человек, — вставил Шигин. — Мы с ним тогда ночью часового сняли.

Они прошли по пустынной набережной до церкви. Когда они проходили мимо ратуши, часовой вытянулся во фронт. Около чайной Ершова, занятой солдатами, дымилась походная кухня. Кашевары варили похлебку. Офицеры поворотили назад к дому Шигина.

— Скучно, — сказал Коробинский. — И что там думают в штабе? Пойдем, повеселимся с вашими девочками. — Он замолчал, потом добавил: — А все-таки есть в войне что-то притягательное, как женщины…

Они шли, пошатываясь, и Коробинский говорил об Аттиле, о Батые, о Наполеоне. Война есть война.

— Я хотел бы быть наемным воином, как во времена древней Греции. Я исколесил бы весь мир. Может быть, раненный околел бы, как волк в пустыне, брошенный таким же, как я, наемным воином, который не знает жалости и пощады…

Из улицы, пересекающей набережную, с горки, шла Надежда Евсина. Затемно она пробралась к сараю, окликнула. Федор обрадованно отозвался. Он больше не мог переносить своей тюрьмы, просил, требовал во что бы то ни стало устроить побег. Надежда, раздвинув доски, подала ему хлеба. Теперь она шла, задумавшись о побеге, и, увидев офицеров, ускорила шаг.

XXI

Анна Жгутова умерла. Андрей получил отпуск на похороны матери. Вместе с Утеновым он смастерил гроб, выкопал могилу. В церкви Андрей стоял бледный, неподвижный. Он слышал рядом шопот баб, вспоминавших Ивана. Андрею было тесно в новой, не обношенной шинели, перетянутой ремнем; волнуясь, он мял в руках фуражку с кокардой. Шопот затихал и возникал снова, Андрей все явственнее слышал разговоры об Иване, Булине, Авлахове и Григории Сапожкове. Андрей вспомнил убийство Григория, свое предательство, свою трусость. Мелкая дрожь затрясла Андрея; ему казалось, что вот-вот кто-то бесстрашно подымется на возвышение перед иконостасом, откуда смотрели на него черные лица святых в серебряных ризах, и на всю церковь громогласно скажет, заглушая попа и дьячка: — «Вот он, убийца отца и матери! Смотрите, как он трепещет перед содеянным. Не уйдет отцеубийца от страшного суда! Все там будем!.. Все-е-е!» — больно колотилось в висках. Холодный пот выступал на лбу, и Андрей часто крестился, стараясь заглушить тяжелые воспоминания. «Господи, — беззвучно шептал он, — я ведь хотел жить, никого не задевая, никому не желая обиды, и что получилось?.. Ведь я ни с кем не хотел воевать: ни с красными, ни с белыми. И как же так вышло? Вот я и белый солдат! И предательство на моей душе… И в смерти отца и матери я повинен. И другие погибли из-за меня… Как же так? Со всеми хотел жить мирно, а первая кровь из-за меня пролилась?» Даже лики святых, казалось Андрею, смотрят на него с гневом. — «Игнатий втянул», — враждебно подумал Андрей об Утенове, стоявшем в церкви рядом.

Расставив в стороны ноги, в расстегнутом пальто, Утенов твердо стоял на каменном полу. Он тоже слышал шопот баб об Иване Жгутове. Важно покосился на разговаривающих и, пожевав губами, шумно вздохнул и начал усердно креститься. Утенов теперь служил у Петра Ионовича. Шигин взял подряд на снабжение белой армии рыбой. Игнатий Федорович был за приказчика у Шигина, выгонял на ловлю всех женщин, стариков и детей и заставлял сдавать рыбу до фунтика. Куда как суровее скручивал рыбаков Утенов. — «Я вам не Иван Жгутов, — любил приговаривать он. — Разъяснительных кампаний не ждите, с газетками никто к вам не выйдет, почему да отчего надо рыбу сдавать… Сдавать — и нет никаких! Мы знаем, для чего рыба нужна!» — подразумевая под множественным «мы» — купцов, офицеров, коменданта острова, причисляя и себя к этому избранному кругу.

Надежда стояла позади гроба, сосредоточенно смотря на умершую. Со смертью Анны Надежда, казалось, лишилась опоры в жизни. Что ждет ее дома у отца? Вязка сетей? Ловля рыбы? Жгутов Иван открыл ей такой жизненный путь, по которому она пойдет — не собьется. Она видела, как поручик Марков обучал рыбаков в строю, видела, как прапорщик Шигин бил пленных. У Ильи