Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

В такие разговоры Ульянов не пускал никого. Однажды Юлия сунулась было. Ульянов дернул головою, сказал железно — занят! — и даже не глянул на нее, будто ее и не было…

— Я забыла вас предупредить, — сказала ей Крупская, — если Владимир Ильич занимается с товарищем Григорием, не тревожьте.

Сейчас Зиновьев ждал Ульянова внизу — они торопились на вокзал получить почту.

На шее Зиновьева в тесном белом воротничке красовался шнурочек, вывязанный бантиком. Юлия улыбнулась, сказала с балкона:

— Как вы элегантны, Григорий Евсеевич!

Зиновьев облизнул губы:

— Не болтайте! Скоро поезд, мы опаздываем!

Юлия ушла с балкона.

Увидав в прихожей Ульянова в жилетке и тоже с зонтиком в руке, Юлия прыснула. Он о чем-то думал и в рассеянности держал зонтик, как трость. Мир не воспринимался им. Неужели Авенариус был прав: существовать — значит восприниматься субъектом? Впрочем, он мгновенно пришел в себя и впился в нее узкими глазами:

— О чем вы?

Юлия вспыхнула:

— Извините, Владимир Ильич, товарищ Григорий…

— О чем вы? — жестко спросил Ульянов.

— Я вспомнила, — забормотала Юлия, не смея назвать Авенариуса и мучительно подыскивая ответ.

— Ну? — подобрел Ульянов. — Что вы вспомнили?

В голове у нее вертелось:

А то паньска камизелька,

А то паньска парасолька…

Она соврала:

— Это к вам не имеет отношения…

— Разумеется! Но — все-таки?

— Я почему-то вспомнила одну шансонетку.

Он улыбнулся отечески:

— Вы ходите по кабакам. Это неприлично ни для девицы, ни для революционерки… Впрочем… Какую шансонетку вы вспомнили?

— Ну, хорошо, — потупилась Юлия, — пойдемте на балкон.

Ульянов, пожав плечом, вышел за нею, увидел Зиновьева с пиджаком через руку, с красным шнурочком вместо галстука. Победное выражение его толстоватого

лица, немного проваленного под скулами, рассмешило Ульянова:

— Так какая же шансонетка?

Юлия взяла у Ульянова зонтик, распустила и, вертя над собою, пропела:

А то паньска камизелька,

А то паньска парасолька!

И повернулась на каблучках.

— Каменев со своим зонтом смешнее! Вы видели, как он с ним ходит? Как на баррикаду! Григорий! Эта дама изволит шутить над вашим нарядом.

Зиновьев оглядел себя и сказал наверх:

— У нас нет времени!

24

Павел Кордин опоздал на похороны отца.

Он сидел в кабинете Берга в черном кожаном кресле возле черного с гнутыми ножками изукрашенного вдавленным перламутром столика. Деревянная коробка с папиросами и спички находились на столике возле куска бутовой породы с углублением, затертым пеплом.

На письменном столе горела свеча в тяжелом, обвитом литыми медными листьями шандале. Шандал этот давным-давно отливал отец, показывая Павлу Кордину, еще мальчику, что такое литье…

— Мы потеряли деятельного и умного сотрудника, — сказал Берг, — уверяю вас, Павел Михайлович, для меня это — потеря друга… Судьба не пощадила нас…

Павел Кордин верил — Берг искренне огорчен этой смертью.

И эта искренность теплила его сердце. Там в домике осталось все, как было при отце — и Пелагея Ивановна и Елизарий Степанович. Пелагея плакала, Елизарий по-пьяному сопел, утирая глаза и усы. И именно это несло в себе дикое, нелепое подтверждение плохо осознаваемого несчастья.

— Могу ли я спросить о Наталье Александровне? — спросил Павел Кордин. — Здорова ли она?

Берг не ответил, встал, подошел к двери на веранду. Дверь была залеплена по краю бумажной лентой. Между рамами окон помещалась вата и стояли синие стаканчики с солью.

Тающий на лету робкий южный снежок оседал за окнами на перилах. Серый декабрьский полдень смывал все, что было за верандой, будто не было там уже ничего.

Из камина, приспособленного для каменного угля, потягивало серой — должно быть, забились колосники.

Берг посмотрел на камин:

— Не горит… Скажите, Павел Михайлович, известны ли вам политические увлечения моей старшей дочери?

— С ней что-нибудь случилось?

Берг обернулся:

— Вообразите, она — бежала! С Лидией Николаевной… И почему-то в Краков…

— В Краков? — удивился Павел Кордин и встал.

— Они собирались в Италию… Но, как видите, не доехали даже до Вены… Весьма странный маршрут… Это что — конспирация?

— Семен Аркадьевич, я знаю, что Лидия Николаевна интересовалась краковской Спуйней…

Берг искоса глянул на него, шевельнул усами, сделал вид, будто его не так уж и занимают сведенья о Лидии Николаевне:

— Садитесь, Павел Михайлович… Курите… Превосходный трапезунд…

Павел Кордин сел, взял из открытой деревянной коробки толстую папиросу, зажег спичку, папироса пыхнула пряным дымком. Берг не садился. Павел Кордин курил, дожидаясь вопросов. Берг подошел к письменному столу, открыл сигарный ящичек, вынул остриженную сигару. Павел Кордин хотел было поднести спичку, но Берг жестом усадил его, поднял шандал, стал раскуривать от свечи. Раскурил, пустил дым, поставил подсвечник.

— Друг мой, — сказал Берг. — Возможно, вам что-нибудь известно… По крайней мере, подробнее, чем мне…

Берг сел перед Павлом Кординым на кожаный пуф:

— Что она собирается сделать? — Бергу был труден просительный тон. — Не желает ли она бросить бомбу в новый автомобиль господина губернатора?

— Семен Аркадьевич, бомбы бросают социалисты-революционеры… А не социал-демократы…

— Разве? Вот не думал! Чем же занимаются социал-демократы? Ах да, я где-то читал. Они грабят банки! Моя дочь хочет ограбить банк?

Берг улыбался спокойно, как хозяин, для которого нет препятствий. Улыбка эта смущала и неприятно коробила Павла Кордина. Всемогущий Берг пытался шутить, и было непонятно, как он воспринимает его слова.

— В Кракове, — сказал Павел Кордин, — весьма обширная русская колония… Мне кажется, социал-демократы в последнее время тяготеют к Галиции… А Лидия Николаевна — социал-демократка… Насколько я понял…

Берг слушал внимательно.

— Вы сказали о какой-то Спуйпе. Что это? — спросил он.

— Организация помощи политическим узникам… Я думаю, это что-то вроде первой степени посвящения…

— Какова же вторая? — поднял брови Берг.

— Вторая, мне кажется, — польская социал-демократическая…

— Так что же, моя дочь решила посвятить себя польскому вопросу?

— Возможно, но скорее все-таки эрэсдээрпэ…

— Что это за нéсказаль? — поморщился Берг.

— Это Российская социал-демократическая рабочая партия.

— Ну и что? Она желает главенствовать в этой партии?

— В этой партии главенствуют несколько лидеров, — пропустив надменный тон, сказал Павел Кордин, — но наиболее популярен, мне кажется, Ульянов.

Берг напряг память:

— Ульянов? Ульянов… Эта фамилия мне известна из моей молодости… Он был повешен… Не так ли?

— Это его брат…

— Да-да… Бедняга… Он занимался химией и пиротехникой! Говорили, это была потеря для России… Но — позвольте, Павел Михайлович! Я вспоминаю — с ними были поляки! Какой-то Пилсудский! Я запомнил эту фамилию — у нас был инженер с такой фамилией… Так это что? Снова — Польша?

— В какой-то