Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Так что же построят в новом обществе на месте Сукенниц?

А пока не построили, пока мир живет по ханжеским буржуазным законам — где добыть средства к содержанию себя для борьбы с этим миром?

Нужно использовать до конца все промахи буржуазии, говорит Ульянов, нужно использовать ее нечеловеческие людоедские законы для победы пролетариата.

Вывески окликали Юлию со всех сторон. Она только сейчас, в Кракове, предоставленная сама себе, обнаружила, как много вывесок в этом мире. Вывески кичились, хвастали тайной обогащения, которая скрывалась за ними.

Тайна эта была позорной, буржуазной, безнравственной, эксплуататорской. Так говорили и Каменев, и Ульянов. Но Ульянов добавлял:

— Если обогащение идет на пользу революции, оно благородно! Все, что делается на пользу революции, нравственно, морально, честно!

Грабить банки на пользу революции тоже честно: деньги в них — это результат эксплуатации трудящихся. Возвращение их трудящимся — справедливо.

А что делается за вывескою «Артур Берг и сыновья»?

Юлия читала краковские вывески.

«Седла Грюнвальдские с колечками для пленных предлагает Маковский».

Какой вздор! Какие пленные?

«Бритвы и мечи принимает для заточки в течение двадцати четырех часов Люциан Кнапиньский, Свента Кшижа, семь».

Кто теперь точит мечи в течение двадцати четырех часов? И это в доме, где помещается Спуйня! Конечно, капитализм слеп. Если в этом доме и точат меч круглосуточно, то — разумеется — не у этого Кнапиньского!

А «Берг и сыновья, металлические заводы» — тоже слеп? Разумеется!

И все-таки в вывесках этих была какая-то надежность.

Так как же все-таки найти средства к существованию?

За кавярней «Здоровье», где подавали пирожки с капустой и грибами, висела вывеска: «Ян Вильчицкий купил свой магазин канцелярских товаров у фирмы Ян Фишер и спулка». Ян Фишер и спулка, Артур Берг и сыновья. Похоже.

Юлия вошла в магазин.

Мальчуган в синей каскетке бросился навстречу, отодвинул кресло, склонился, ожидая, пока дама присядет. В магазине висел приятный четкий ладанный запах струганых карандашей. Юлия присела. Она осматривала полки и вдруг увидела новый черный «ремингтон». Хозяин, пан Вильчицкий, настороженно ждал ее слова, готовый броситься за делом.

— Скажите, — протянула белый зонтик в сторону «ремингтона» Юлия, — можете ли вы установить русский шрифт?

Она спросила по-немецки: говорить по-польски она пока избегала — стеснялась произношения.

— Натюрлихь! — закричал хозяин. — Если фройлейн даст мне всего один день времени! До полудня завтрашнего дня!

— Хорошо. Сколько это будет стоить? — вздела уголки губ Юлия и порозовела: вопрос показался ей недостойным, мещанским.

Пан Вильчицкий потупился, вздохнул, потрогал висячие польские усы. Юлия все улыбалась.

— В убыток себе, дорогая фройлейн… Только в убыток себе… Двести восемьдесят крон…

Он смотрел на нее, ожидая возражений, но Юлия все еще улыбалась:

— Я заплачу франками…

— Как вам угодно, как вам угодно! Назовите адрес, дорогая фройлейн… Завтра в полдень этот шельмец (кивнул на мальчика) доставит вам механизм…

Ян Вильчицкий преданно смотрел вслед молодой особе, которая на немецком языке заказала пишущую машинку с русским шрифтом, изъявив желание уплатить французскими пенензами…

Ульянов встретил ее жестко:

— Разумеется, вы указали в магазине свой адрес! Куда именно в Австро-Венгерской империи доставить машину с русским шрифтом? Вы спросили разрешение организации? Теперь полиции точно известно, где намерены печатать русские прокламации! Вы совершили предательство! Вы указали дорогу филерам! Мы вас будем судить! И беспощадно!

— Потрудитесь остыть, — холодно сказала Юлия, так холодно, что он даже приоткрыл рот, — потрудитесь остыть… Машину мне доставили к поезду. Я ехала с нею до Мачек в первом классе. Назад меня вез дрында, никак не похожий на филера… Во всяком случае, он выторговал с меня три кроны.

Это была ложь, придуманная немедленно и вдохновенно. Но ложь эта не только успокоила Ульянова, но даже засветила удовлетворением глаза.

— Надя! — крикнул он. — Эта библейская барышня не так проста! Что же вы намерены делать со своим приобретением?

— Все, что мне прикажет организация, — холодно ответила Юлия.

Ульянов хмыкнул:

— Во всяком случае, пока вы даже не распакуете этот «ремингтон»! Надо еще проверить вашу хозяйку!

— Разумеется! — опустила глаза Юлия, вообразив, как пани кондукторова поздравляла ее с удачной покупкой, вышлепывая буквы на бумагу и, однако, выражая мнение, что швейная машина Зингера была бы выгоднее в ее обстоятельствах.

Итак, она найдет средства к существованию, научившись печатать. Она будет свободна и независима от дома «Артур Берг и сыновья, металлические заводы». Она научится тайно от организации, от Ульянова, который так легко поверил ее конспиративной выдумке…

19

Пан Ян Аполлинарий Михалик был коренаст, даже одутловат и ходил увальнем, хотя говорили, будто он носит корсет для изящества. На широком лице его чернели усы, которые пан Михалик, несомненно, фабрил. Усы эти носил он по временам — то по-польски, отгладив вниз, то по-немецки, закрутив пиками, подобно кайзеру Вильгельму. И, глянув на надменный лик хозяина краковской «Ямы», можно было безошибочно определить его политическое настроение.

В конце двенадцатого года усы папа Михалика торчали пиками.

Впрочем, как всякий поляк, пан Михалик считал Вильгельма Второго немецкой скотиной. Усы же он подкручивал под кайзера потому, что чувствовал своей польской душой некоторый исторический момент, когда немецкая скотина наконец исполнит то, что ей предначертано Богом, и полезет воевать русского царя. Потому что русского царя пан Ян Михалик, как истинный поляк, ненавидел всем своим мирным и учтивым с виду существом.

К своему собственному императору старику Францу пан Михалик относился терпимо. Старый Франц походил на Мафусаила и уже этим был весьма забавен. Он присел на трон за пятнадцать лет до рождения пана Яна и вот уже сидел, не вставая, шестьдесят четыре года.

Он пережил целую компанию герцогов и королей, по самое симпатичное в старом Франце заключалось в том, что он пережил уже трех русских императоров и с божьей помощью переживет и Николая Второго, в чем ему, несомненно, должен помочь кайзер. И тогда Речь Пос-полита воссоединится, наконец, от моря до моря…

Вот какие мысли бродили в большой нафабренной голове пана Михалика, вот какие мысли рождали затаенную улыбку, которая постоянно украшала надменное его лицо. И вот почему среди множества гостей, посещавших его заведение, хозяин «Ямы» особенно отличал русских беглецов. Он знал, что они приносят вред русскому царю. Он знал это хорошо, потому что полиция его величества старика Франца Иосифа, оказывая дружескую услугу санкт-петербургским коллегам, послеживала за посетителями «Ямы», выделяя из всех именно этих, русских эмигрантов. И пану Янеку доставляло особое удовольствие угощать пивом ленивых австрийских шпиков, почтительно докладывая, что, будучи