Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

коммерсантом, он отнюдь не обязан докучать гостям вопросами, не имеющими отношения к торговле. Шпики знали, что он врет, и пан Михалик знал, что они это знают, но торговля есть торговля, поэтому, выпив дарового пива и оглядев бегло — нет ли новенького среди знакомых уже лиц, — шпики уходили.

Впрочем, было бы несправедливо отмечать особое рвение этих слуг цезаря. В Галиции толклось тысяч пятнадцать политических эмигрантов, которые конспирировали значительно больше, чем этого требовала от них местная полиция.

Отличить русского эмигранта было нетрудно, потому что лица их постоянно держали на себе настороженную озабоченность. Они являлись как-то странно, — будто не знали друг друга, и это смешило даже посыльного — парнишку Земека, который докладывал шепотом:

— Прошу пана, явились господа, которые опять пришли к нам впервые…

В этот день за столиком оказался действительно незнакомый русский. Бородка у него росла клинышком, как у них всех, но лобастое юное лицо было подвижно и весело. Он был явно моложе своих приятелей и похож на отрока. Его слушали с удовольствием, смеялись. Даже мрачноватый густовласый брюнет, которого пан Михалик почитал главным конспиратором, отбросил привычную озабоченность и улыбался.

— Господа, — сказал пан Михалик по-немецки, — я рад вас видеть веселыми… Как здоровье вашего императора?

— У него — каттарр! — воскликнул новенький и вскочил.

— Слава Богу, — вздохнул пан Михалик. — Я хочу сказать — слава Богу, он жив…

Человек лет сорока в жесткой рыжей бородке с большой залысиной рассмеялся:

— Дорогой хозяин, нам известна ваша привязанность к русскому царю. Увы, мы ничем не можем вас огорчить…

Он говорил по-немецки бегло, привычно, видимо, с детства. И при этом грассировал, как француз, легко. Потому что немцы грассируют всей глоткой. Он был приятен пану Яну Аполлинарию. — В другой раз, проше пана, — обнадежил его пан Михалик по-польски.

— Аминь! — заключил этот человек и вдруг стал серьезным. — Позвольте вам представить русского художника пана Миколая…

Пан Ян Аполлинарий насупился, вытер о фартух руки и церемонно поклонился:

— Очень рад, господа… Очень рад… Пан художник — баталист? Я давно мечтаю украсить стены своего заведения шедевром на батальный сюжет.

— Шульдихь, — развел руками художник, даже не развел, а как-то отбросил их от себя, поскольку был необычайно подвижен, — я всего лишь пейзажист…

— Это прекрасно, — ответил хозяин, — это даже лучше. Человек с воображением, глядя на пейзаж, способен представить себе самую лучшую батальную сцену… Я покупаю вашу картину, пан художник!

Пан Михалик понимал, что этот шустрый симпатичный пан Миколай не только не художник, но, возможно, даже и не пан Миколай. Но хозяин «Ямы» умел и любил играть.

— Однако пан еще не видел картину! — воскликнул новенький довольно чисто по-польски.

— Ах, панове, — склонил к плечу голову хозяин, — имеет ли это значение? Важен замысел! Исполнить может и ремесленник, но замысел — это, проше паньство, креатура таланта!

Художник взял прислоненную к стенке картину, поднял над головою небольшой холст, натянутый на раму.

Неожиданно картина понравилась пану Михалику.

— Позвольте, — удивился он, — это же — Татры!

— Окрестности Закопане! — уточнил художник.

— Так пан есть действительно живописец?

Теперь расхохотались все.

— Но это — прекрасно! — пробормотал пан Михалик, принимая картину и рассматривая ее главным образом с точки зрения размеров. — Сегодня же я велю вставить в раму этот шедевр… Итак, панове, сто крон не мало?

Пан Михалик ступил в общий зал своего заведения, неся над головою картину, и увидел, как в ту самую комнату, где он только что приобрел пейзаж, направлялась молодая дама. За нею, учтиво наклонив голову, следовал знакомый пану Михалику господин, молодой! седеющий, с четко обритой темной бородкой. Хозяин «Ямы» знал, что господин этот проживает в Вене и в Краков является наездами. Пан Ян Аполлинарий именовал его про себя паном магистром.

Но даму он видел впервые.

Она была смуглолица, пан Михалик видел только алые губы и подбородок — широкополая белая шляпа досадно мешала.

Пан Михалик опустил картину и, шляхетски щелкнув каблуками, поклонился.

— Здравствуйте, дорогой хозяин, — горделиво ответил на его поклон пан магистр, и паи Ян оценил эту вполне уместную горделивость. Ради такой дамы следовало бы не только оставить Вену, но бежать из самой Сибири.

Незнакомая молодая дама заняла воображение пана Михалика. Он не сомневался, что и она — из России. Русские беглецы появлялись с дамами в его заведении. По дамы эти удивляли его. Он не сомневался в их хорошем происхождении, в их благородном воспитании — все это так. Но какая-то нарочитая отрешенность от принадлежности своей к прекрасному полу удивляла пана Михалика. Тонкому ценителю изящества пану Михалику поведение их казалось безвкусным.

Новая гостья «Ямы» принудила пана Михалика остановиться и противу всякого приличия посмотреть вслед.

Она шла небыстро и беззаботно, как будто ничего вокруг не занимало ее, как будто пан магистр был предназначен Провидением лишь для того, чтобы носить за нею покупки (должно быть, явились из Сукенниц), как будто в той комнате ждали и могли ждать только ее, как будто столы в зале были расставлены только так, чтобы не мешать ее движениям.

Пап Ян Аполлинарий Михалик, тонкий ценитель женских чар, вдруг поймал себя на том, что не смеет ни оценивать узкую талию, ни догадываться о стройности скрытых под длинной зеленой юбкой ног, что было бы естественно для мужчины его возраста (он даже смущенно заметил, что назвал юбку возвышенно — одеждами). А новая гостья «Ямы» шла, и пану Яну Михалику стоило огромных трудов — оставаться в зале вместо того, чтобы семенить за нею и увидеть собственными глазами, какое впечатление она произведет на тех, кто болтает там Бог весть о чем, в то время когда жизнь так скоротечна.

— Езус-Марья, — услышал он рядом голос парнишки Земека, — крулювна российська!

Пан Михалик очнулся, вздохнул и ласково шлепнул Земека по загривку:

— Возможно, ты и прав, шельмец…

20

Только здесь, в Кракове, Юлия увидела, что вещи, без которых невозможна жизнь, имеют разную ценность. Булочка-кайзерка стоит всего один халеж, сотую часть кроны, микроскопическую долю того, что может тратить на себя Юлия даже здесь, даже вдалеке от дома. Но бросовая кайзерка утоляет голодного человека. Значит, ее достаточно для существования?

Нищий, которому она подала серебряную монетку, упал на колени — должно быть, щедрость молодой панны ошеломила его. Юлия помнила лицо нищего — нечистое, морщинистое, неприятное. Дети при нищенках отягчали воображение какой-то преувеличенной неправдоподобностью: они были серьезны, как больные старики. На Васильевском на поварню ходил такой старик побираться у прислуги. Юлия однажды видела его и приказала дать ему поесть