Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

здесь, в Кракове, оставшись одна без Лидии, обратила досадливое внимание на то, что жизнь, существование стоят денег. Деньги у нее были всегда, она не спрашивала о них, они появлялись сами по себе.

Крупская говорила, что жизнь в Париже дороже, чем в Кракове. Юлия не знала, почем жизнь в Париже, но если жизнь там дороже, то причина переезда Ульяновых в Галицию сделалась для Юлии ясной. Разумеется, они объясняли свой переезд близостью русской границы, но ей казалось, что дорога из Парили в Петербург все-таки короче, чем отсюда.

А вдруг денег не станет вовсе? Она ведь революционерка и должна содержать себя сама. Но что она может делать такого, за что ей кто-нибудь платил бы? Эти размышления заняли ее воображение.

Иногда Ульяновы получали посылки из России. От матери. Мать — вдова генерала, должно быть, ей назначен пенсион. Юлия подумала о своем отце (оказывается, он, как и отец Ульянова, — тоже четвертого класса, то есть генерал). Разумеется, никакой пенсион не может сравниться с доходом дома «Берг и сыновья».

«Полукупчиха-полудворянка» — назвал ее Ульянов. Он ошибается. Она просто — дворянка. Потому что, насколько ей известно из литературы, именно дворяне оказывались совершенно никчемными и неприспособленными к заработку.

Она занимала комнату у пани кондукторовой на Босацкой. Комната выходила окном в сад. Посыпанные тертым кирпичом дорожки были обставлены тяжелыми скамьями. За садом виднелась улица Любич. Оттуда тянуло солодом. Пивоварня уткнулась длинной трубою в серое краковское небо. Коричневый дым лениво волокся во влажном воздухе.

Пан кондуктор появлялся из поездок почему-то всегда ночью. Он стучал бережно и неуклюже — чтобы не разбудить молодую особу. Семейство теснилось в двух комнатах: у пани кондукторовой было четверо детей. Дети — две девочки и два мальчика — старались не попадаться на глаза Юлии. Мальчики ходили в школу, Юлия слышала, как они зубрят немецкие плюсквамперфекты. Хозяйка была словоохотлива и радушна. Утром она скреблась в дверь с подносом: булочка-кайзерка и стакан молока. Должно быть, пани кондукторовой казалось, что именно так должен начинаться день молодой аристократки. Юлия не любила молоко, но терпеливо выпивала его в постели под доброжелательным взором хозяйки.

— Уголь подорожал на семь халежей, — сообщала пани кондукторова, — что они с нами делают, безбожники! Вчера купила Люцэку ботиночки — крона с половиною! А у Збишека, слава Мадонне, ножка большая — я же не виновата! Крона семьдесят центувок! Что они с нами делают? Муж говорит — беда наша — класс торговцев!.. Езус-Марья как он прав!

На Любиче, тотчас перед железнодорожным мостом, помещалась маленькая ресторация «У Юзефа». Юлия впервые ощутила досадное тождество между этой небольшой вывеской и накладными медными литерами на сетке над воротами металлического завода «Берг и сыновья». Усатый, толстый, мокрый от пота и пива пан Юзеф и элегантный надушенный господин советник Берг состояли в одном классе, в классе, извещавшем весь мир о своем существовании вывесками. Оба они, разумеется, были эксплуататорами, но едва ли эксплуататор Юзеф мог появиться в гостиной эксплуататора Берга…

Пани кондукторова подчеркивала, что понимает, во всяком случае, догадывается, почему столь знатная особа, происходящая, несомненно, не из простого рода, вынуждена занимать столь неприличные ее званию и достатку апартаменты:

— Пан Буг не оставит прекрасную панну. Панна вкушает пищу бедняков…

Хозяйка, разумеется, относила себя к беднякам. Юлия платила за комнату, стол и услуги всего тридцать крон.

Как же все-таки изыскать способ заработка?

Возле грязненькой подслеповатой гостиницы «Полония» в виду вокзала, двожца, толклись нечесаные, старые евреи в засаленных лапсердаках. Седые пейсы вились у них по бокам свалявшихся бород. Они тоже искали заработка.

— Панна… Ясновельможна… Пенькна… Фройлейн, — лживыми голосами токовали евреи возле «Полонии», и Юлия убегала, подгоняемая брезгливостью, которую она хотела скрыть от самой себя.

Она убегала на Планты, туда, где за столетними деревьями плыл неосязаемым маревом, неплотным воздушным замком Вавель.

Няньки катили по песчаной дорожке коляски с барчуками, барчуки напоминали российских. Няньки — это прислуга. Они добывают свое содержание тем, что служат няньками.

Францисканский монах, босой, подпоясанный вервием, бритый, с обритым теменем, шел, глядя мимо всего холодными светлыми глазами. Две монашки в разглаженных накрахмаленных чепцах шли смиренно, сложив ладони у подбородка. Поравнявшись с францисканцем, они будто съежились, присели. Юлия не рассмотрела их лиц, но почувствовала — молоды.

Дамы и кавалеры праздно прогуливались, чинно раскланивались, один кавалер приподнял канотье, увидав Юлию, — должно быть, обознался. Юлия покосилась на него, кавалер зарделся. Глаза его на розовом лице, подчеркнутом плотными коричневыми бакенбардами, а ля старый Франц, выразили готовность. Он шагнул было к ней, но осекся, встретив хладный надменный взор. Нет, здесь она не ощущала ни стыда, ни страха.

А может быть — принять место гувернантки?

Каждого первого и пятнадцатого числа возле памятника Мицкевичу у Сукенниц собиралась ярмарка прислуги. На этой ярмарке наняла свою служанку Злата Зиновьева. Ганна их была богомольной до исступления, она светилась от постов.

Служанки ждали свою судьбу, покорно склонив головы. Каждая обязана была иметь учтенную в полиции книжечку, в которой значилось всего три графы: преданная, трудолюбивая, нравственная. Портить книжечку не разрешалось — не полагалось писать: ленива, воровата, безнравственна. Достаточно было не писать ничего. Зиновьев смеялся над книжечкой своей Ганны:

— Вот это и есть буржуазная мораль: ханжество и лицемерие! Буржуазия убивает своих рабов тайным сговором! Вот не напишу я ничего — и погибла темная женщина!

— А вы — напишите, — сказала Юлия.

— Благодарю за совет! Я-то напишу, но другие могут и не написать!

Как добывают средства к существованию Зиновьевы?

Каменев учил ее в прошлый наезд:

— Смотрите и запоминайте: церковь, ратуша и торговый ряд — вот лицо буржуазного города! Сукенницы! Рынок — позор купли-продажи — лицо его! В новом обществе прежде всего разрушат рынки. На их месте построят… (Он задумался, что же построят, и — рассмеялся.) А пока пойдемте купим вам шляпку.

Звук Хейнала тек с Мариацкой брамы.

Каменев был прекрасный рассказчик. Он рисовал ей картину гибели краковского трубача семьсот лет назад…

Косматые всадники на косматых лошадках, цепляясь колчанами в духоте конского пота, грязных овчин, бараньего сала, немытых тел, в тесной влажной духоте сбившегося табуна ревели странным нетерпением дикарей, гогоча, неистовствуя и струнно звеня тетивами. Лошадки, непривычно оступаясь, гремели копытами по каменным плитам неведомого улуса, где камень убил траву и каменные шатры заслонили степь. Всадники щерились, оттягивая стрелы. Им уже принадлежал весь мир и вся еда, все сокровища и все полонянки. Оставалось только попасть в трубача, звавшего с Мариацкой брамы не сдаваться орде.

С тех