Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

в седле, но не упал. Конь его отскочил. На выстрел обернулись городовые, и проскакавшие было казаки повернули коней, двое даже влетели в галерею, но барышня как провалилась.

— Кто стрелял?

Городовые хватали всякого, выталкивали на улицу.

Приказчик, молодой, усики-бородка, брильянтиновый блеск раздвоенной прически, учтиво-галантно указывал, как пройти:

— Сударыня, сюда-с… Однако, сударыня, весьма, весьма… Извините, подвал-с…

Юлия не отвечала. Она раздувала ноздри не то от подвального запаха, не то от не покидающего ее гнева.

— Извольте, сударыня, извольте…

Юлия приходила в себя. Бочки, ящики, связки чего-то в полутьме — все это она видела впервые. Приказчик начал ее смешить своей напуганной учтивостью. Вдруг стало светлее.

— Сударыня, я попытаюсь извозчика… Благоволите ждать…

12

Что-то произошло с Лидией Николаевной и Юлией. Они никуда не выходили, читали книги, Лидия Николаевна музицировала. Странные визиты прекратились. Какая-то настороженная благостность воцарилась в особняке на Васильевском.

В Петербурге начались аресты. Оживились адвокаты. Берг не знал, что старшая дочь, ранившая казака, разыскивается полицией.

— Мне кажется, — сказал он жене, — было бы не худо, если бы Лидуша и Юленька прокатились бы… Куда-нибудь, в Италию, что ли…

— Ты думаешь, им грозит опасность? Но как их уговорить уехать?

К удивлению Семена Аркадьевича, предложение прокатиться в Италию было принято обеими молодыми дамами весьма легко.

— По дороге мы побываем в Вене, — сказала Лидия Николаевна, и Берг, весьма обрадованный согласием, не заметил, как она переглянулась с Юлией.

13

В середине июня в Кракове на Флорианской улице, в старом отеле «Под Розой» появились две молодые особы, прибывшие из Вены. Вездесущие репортеры газеты «Час» в отделе «Кто приехал» сообщили о том, что путешественницы пожелали сохранить инкогнито. Они, несомненно, принадлежали к высшему обществу, предпочитали говорить по-французски, однако старшая знала и по-польски, впрочем, с явно русским проговором.

Польские социал-демократические страсти поразили Юлию своей открытостью. Открыто выходили партийные газеты, полиция будто забыла здесь свое привычное для русских людей назначение.

Средоточием страстей была Спуйня — Союз помощи политическим узникам. Председатель Спуйни доктор Зигмунт Марек, вальяжный плотный господин с корректными (как у Берга) усами на спокойном учтивом лице, держал свою адвокатскую контору открыто, не опасаясь ни хвостов, ни обысков.

Однако и здесь — в благословенном краю — раскол! Спуйня оказывала помощь политическим узникам независимо от их партийности и тем более национальности. Галицийские социал-демократы требовали, чтобы Союз помогал только полякам.

Юлия читала газету «Червоны штандар», удивляясь, что понимает читаемое, проясняя неясные места словарем. «Выстрелы на Лене попали в пролетариат Польши и России как в один общий организм, вызвали из груди общий крик боли и протеста, как будто одна общая кровь текла в жилах рабочих Польши и России, как будто оживляло их движение одного общего великого сердца».

В Кракове издавались газеты для русской Литвы и русской Польши. Там, в десяти верстах на север, за границей листки эти были опасны, здесь же мальчишки продавали их, громко выкрикивая содержание.

Здесь в вольном Кракове поползли слухи, будто варшавский подпольный комитет связан с русской охранкой.

— Юдифь! — кричала Лидия Николаевна. — Если что-нибудь и погубит революцию — так это действительные или мнимые связи с охранкой! Достаточно швырнуть этот гнусный упрек в лицо товарищу, чтобы все отшатнулись. Я думала, это свойственно только нам, замученным подозрительностью и подпольем! Но смотри! Австро-Венгрия! И — то же самое!

Юлия слушала, не решаясь высказать Лидуше свои соображения. Спуйня небогата, а в Кракове так много эмигрантов… Может быть, здесь просто пытаются ограничить расходы? Чековая книжка Лионского кредита («Артур Берг и сыновья») ограждала Юлию от кипящих вокруг страстей.

Лидия Николаевна заставляла ее изучать язык и не откликалась ни на русский, ни на французский.

— Откуда ты так знаешь по-польски?

— Знаю… Хочешь покурить?

Юлия взяла папироску, вдохнула дым, как делала Лидуша, и не закашлялась. Головокружение не испугало ее, оно было легким и быстро прошло.

— Это он тебя научил? — настаивала Юлия.

«Он» был бедный Станислав, которого полюбила в ссылке Лидуша.

Юлия подумала о Павле Кордине. Почему она тогда поцеловала его? Неужели она его любит?

14

Брошюра, которую три года назад дал ей сын управляющего, поразила ее еще тогда своим неуемным гневом. Она поняла не много, совсем не много. Философы, которых разбивал Ильин, не были ей знакомы, многие — даже по именам. Но они заблуждались, Юлия была уверена в этом, не читая их. Так убедителен был этот Ильин.

Здесь, в Кракове, она все-таки решилась прочесть книги хоть некоторых философов, зная наперед, что читать их будет скучно. Они для нее были разбиты раз и навсегда. Она даже испытывала особенное удовлетворение от того, что они — разбиты. Это была вера, возникающая на щедрой почве истины. Только в чем состояла эта истина? В том, чтобы стрелять в казаков? Тайно разносить прокламации? В том, чтобы нападать на полицию? Чтобы избегать размышлений о самой себе, о своей принадлежности к классу, который должен быть ниспровергнут?.. Юлия не думала об этом. Старое должно быть истреблено, уничтожено, растоптано, как разбиты философы, которых она пытается понять, укрощая свою неприязнь к ним. Она прилежно являлась в читальный зал Ягеллонского университета, и бравые польские студенты уже называли ее прелестным синим чулком, пытаясь завязать знакомство.

Но знакомств она не заводила.

Вечерами Лидия Николаевна водила Юлию на Щепанскую площадь слушать музыку Бетховена. Юлия никогда прежде не думала, что способна так сокрушительно покориться музыке. Бетховен изматывал ее, терзал и одновременно успокаивал, наполнял грозным величием, от которого влажнели глаза и спирало дыхание.

— Я устаю, Лидуша, — сказала она, — он меня пугает… Я слушаю, как будто молюсь…

— Ты — дитя! То, что создано человеком, доступно человеку.

Юлия хотела спросить — человеком ли создана музыка Бетховена, но не решалась. В театре Словацкого ставили пьесы с соловьиными трелями, даже с запахом хвои, который разбрызгивали пульверизаторы. Там плескалась искусственная вода и стояла настоящая мебель шестнадцатого века. Все это было сделано людьми и было доступно людям — то есть не спирало дыхание и не влажнило глаза.

Однажды Лидия Николаевна повела Юлию в кабаре «Аполлон». Там было весело. Добропорядочные краковяне веселились добропорядочно, однако позволяли себе некоторые вольности. На эстраде выступала заезжая дива.

Дива выскочила в мужском жилете верхом на палочке— на ручке раскрытого черного зонтика. Зонтик она вертела перед собою, и непонятно было — прикрывает ли он какую-нибудь одежду или сам является одеждой.

— А то — паньска камизелька, — пела высоким лукавым голосом дива, сжав ногами раскрутившийся было зонтик и поглаживая себя