Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

семейств игру «в революцию». Он был настолько уверен в своих понятиях, что даже влиянию натуральной революционерки на дочь не придавал значения. С Лидией Николаевной он держался учтиво. Его забавляла сентиментальность жены, которая называла «бедняжкой» отчаянную особу, застрелившую человека.

Впрочем, отчаянная особа была мягка, достойна и, должно быть, весьма искренне осуждала террор. Может быть, там, в Сибири, она записалась в какую-нибудь иную партию?

Если и был на свете человек, которому Юлия хотела бы рассказать свои тайны, то это был отец. Она любила его. Но отец был крупный капиталист. И дочь, страдая между чувством и долгом, проходила жестокую школу конспирации.

— Я вовсе не желаю колебать твоих убеждений, — сказал Берг, — Я уважаю их, хотя и не знаю толком, в чем они заключаются. Но маузер на всякий случай пусть будет при тебе… Им можно отпугнуть…

— Кого? — резко спросила она.

Берг замялся:

— Мне кажется, не все молодые люди, с которыми ты сталкиваешься, достаточно нравственны…

— Ты сам, папа, не знаешь, что говоришь!

— Ну, как знаешь, — сказал Берг.

8

Павел Кордии явился в отчий дом вечером, в четверг, первого сентября. Старый Кордии никогда не выговаривал сыну ни обид, ни назиданий, и это вызывало

в Павле благодарность. Ему хотелось обнять старика, разыграть перед ним что-то вроде провинившегося и раскаявшегося блудного сына, но старик не позволял чудачеств.

Старик расплатился с возчиком рыдвана, на котором Павел Кордин приехал с вокзала (двенадцать верст), и спросил сына:

— Сколько дней ты голодаешь?

Вместо ответа Павел Кордин оглядел отца:

— Почему на тебе медаль?

— Сегодня праздник, — сказал отец и улыбнулся одними глазами, — разумеется, не твой приезд…

— Не сомневаюсь. Какой же праздник?

— Господин советник заложил слободу для мастеровых. Сегодня было освящение и — обед.

— Они что — здесь? — как можно спокойнее спросил Павел Кордин.

— Ступай чиститься с дороги…

Пелагея Ивановна, кухарка, горничная, экономка, круглая, стесненная одеждой, выкатилась навстречу:

— Павлуша, красавец! Ах ты ж, горе мое луковое! А худющий, а длиннющий!

Она знала Павла с его младенчества. Жалела (сиротка!), учила (шалун!) и гордилась господином студентом. Своих детей Пелагее Ивановне с мужем ее кучером и садовником Елизарием Степановичем Бог не послал. Елизарий Степанович трезвый, причесанный, борода подстрижена, подошел, сказал строго:

— Непорядок, сынок, непорядок… Что же весточки не прислал? Босякам платить при своем выезде…

— Воду грей! — приказала Пелагея Ивановна. И, привалившись к Павлу Кордину, шепнула — Анютка являлась… И на Ивана Постника, и вчерась.

— Какая Анютка?

— Девушка старшей барышни… Прибыл ли господин студент…

— Не может быть!

Пелагея Ивановна сжала губы гузкой, закивала знающе:

— Все может быть, Павел Михайлович.

Старый Кордин не отличался сентиментальностью. Он ушел к себе заниматься (всегда занимался по вечерам), и Павел Кордин знал, что говорить отец сегодня не будет. Радостные причитания доброй Пелагеи Ивановны (ешь, худющий, кушай и — слезы) томили Павла. Впереди была ночь, родительская постель и размышления: почему же его, как горячим, обдало изнутри, когда Пелагея шепнула про девушку старшей барышни?..

*

Утро второго сентября было пасмурным поначалу, но небо нехотя голубело в размытых облаках.

Завтракали в беседке. Михаил Яковлевич не поехал на завод. С утра он бывал разговорчивее. Ел мало, отщипывал длинными пальцами хлеб, смотрел снисходительно, как сын теряется перед щедро наставленной едою — помидорами, огурцами, бараньей ногою, жаренными под прессом цыплятами, сметаной в глиняной миске, желтым домашнего пахтания маслом на капустном листе…

— Вообрази, — улыбался одними глазами отец, — господин советник теперь патриот. Слободу намечено закончить к трехсотлетию династии…

— И называться будет, разумеется, Романовна или Николаевка?

— Вообрази — нет. Господин советник считает такое название безвкусным и даже пошлым. Слободу назвали Марьино — как бы в честь Рождества Пресвятые Богородицы. Но на самом деле в честь младшей дочери.

— А деньги у него есть?

— На слободу, пожалуй, компания наскребет… Возможно, патриотизм откроет ему дорогу к военным верфям… Завод плох, Павел. Нужна реконструкция… Я, разумеется, делал представления… Без казенных заказов компании не обойтись…

Пелагея Ивановна бегала из беседки в дом, на кухню, в погреб, легко, как молодая. Прибежав, ставила блюдо, присаживалась тычком, слушала разговор, не вникая. Одно понимала: прибыл красавец Павлуша важный, чинный, благородный, и суровый старик рассуждает с ним, как с ровней.

Елизарий Степанович в чистой синей косоворотке подходил к беседке, как бы мимо идя, держал в руках сыромятину и шило:

— Ты, Палаша, не мешай, не засти, мало ли какие разговоры бывают…

И чувствовалось, что он и сам бы присел от души, не слушать, нет — выпить с господином студентом ради возвращения в отчий дом. Но и то понимал — не Пасха, чтобы хозяева и слуги из одного штофа пили. Да и штоф этот стоит непочато — обидно смотреть…

А Павел Кордин ловил себя на том, что, слушая отца, думает о Юлии, которая сейчас здесь — в двух верстах.

— Вообрази, — говорил отец, — на Васильевском был обыск.

Павел Кордин вздрогнул, но спросил спокойно:

— Не пошел ли наш патриот в эсеры?

— Напротив! Господин советник требовал, чтобы его оставили в покое. У них ведь объявилась родственница, отбывшая Сибирь.

Павел Кордин почувствовал, как напружинились ноги — вскочить, побежать, увидеть. Но и сейчас он сказал спокойно:

— Что же там искали?

— Я думаю, ты должен нанести визит…

Теперь Павел Кордин вскочил.

Старик Кордин рассмеялся тихо, как смеялся, когда был моложе:

— Вот уж не думал, что ты так взбросишься!

— Я и сам не думал, отец, — покраснел Павел Кордин.

— Доешь, Павлуша, доешь, — закивала Пелагея Ивановна, — какая бы барышня ни была, а сытый всегда смелее…

— Да откуда ты знаешь, что я — туда?!

— А куда ж еще? Доешь, Павлуша…

9

Из балки в виду берговского дома раздавались негромкие выстрелы и радостный визг.

В балке несколько барышень стреляли по пню из маленького пистолета. Девицы хмурились, отворачиваясь от протянутой руки, как будто в руке была лягушка. Выстрелив, бросали оружие с визгом. Больше всех получала удовольствие от стрельбы младшая дочь Берга Мари. После каждого выстрела она с хохотом подпрыгивала и радостно хлопала в ладоши. Какой-то юнкер, небольшой, золотистый, как ангел, занимал барышень, поучал:

— Так нельзя, сударыня, так нельзя… Нужно смотреть в прорезь на мушку.

И, оттягивая руку какой-нибудь барышни, придвигался щекою к щеке несколько ближе, чем требовала наука.

Пришла очередь Юлии. Юнкер кинулся было щекой к щеке, но Юлия дернула плечом, прицелилась, выстрелила, с пня взлетела мелкая труха.

— Молодец, молодец, молодец! — захлопала ладошками Мари. Юлия отдала пистолет юнкеру и, повернувшись, увидела на гребне