Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ю…

Она подняла голову, обратила к нему лицо, и он увидел в глазах ее нежную готовность. Павел Кордин взял лицо ее в ладони:

— Ю… Я люблю вас…

Она потянула к нему приоткрытые, вспухшие вмиг губы…

Двенадцатый год

11

Четвертого апреля в Сибири на реке Лене, на золотых приисках отряд ротмистра Трещенкова расстрелял толпу безоружных рабочих.

Расстрел этот потряс Россию. Двести семьдесят убитых, двести семьдесят раненых — все сначала, как будто январский Петербург и декабрьская Москва пятого года были лишь началом кровавого века сего. Министр внутренних дел Макаров объявил в Думе, чтобы все знали: так было, так будет.

Но если пятый год напугал огромную страну, то этот, двенадцатый, звал к мести. И месть эта разгоралась не только на мастеровых окраинах. Она горячила сердца в респектабельных квартирах, в адвокатских конторах, даже в кабинетах европейски настроенных промышленников:

— Нельзя же так, господа, право, нельзя-с…

Но министерство объявило, что собирается тщательно расследовать всю правду и покарать виновных.

В квартирах, в конторах, в кабинетах угомонились, возрадовались.

— Брешь в стене самодержавия пробита мускулистой рукой пролетария, — сказала Лидия Николаевна. — Чем нам ответит самодержавие первого мая, когда мы выведем весь Питер на улицы? Столыпинщина не сдается? Мы ее прикончим!

Берг не мог понять, почему госпожа революционерка так настойчиво приписывает ужасную расправу на приисках деятельности покойного Столыпина, который относился к Макарову, как считал Берг, весьма предубежденно.

— На моих заводах, — пытался убедить Лидию Николаевну и во всем потакавшую ей старшую дочь Берг, — насилие невозможно…

— Дело не в тебе, папа, — поясняла Юлия, — дело в самом капитализме!

В воскресенье, пятнадцатого апреля, Берг ехал по Невскому. Невский не выглядел ни нарядным, ни фланирующим, публики на нем было не меньше, чем в обыкновенные воскресные дни, может быть, даже больше, но публика эта тревожила — студенческие фуражки, картузы, шляпки курсисток, платки и — городовые, на всех углах, посреди проспекта множество городовых. Конный полувзвод проскакал, обогнав экипаж Берга возле торговых рядов. Выглянув вслед полувзводу, Семен Аркадьевич увидел на тротуаре небольшую толпу, а в толпе — Юлию. Кучер, должно быть, тоже узнал старшую барышню, но не обернулся, а только выпрямился, причмокнув на лошадей.

Дома Семен Аркадьевич заперся у себя, приказав подать обед в кабинет. Так он поступал всегда, когда занятия ограничивали его время. Сейчас он делал вид, что занимается. Он ждал Юлию, рисуя в воображении, как поступит, если она будет схвачена. Как же услать ее из накаляющегося новыми беспорядками Петербурга? Страшная Лидия Николаевна подчинила своей воле Юлию. Бедняжка? Как бы не так…

Семен Аркадьевич не включал электричества. Может быть, включить, чтобы прислуга ничего не подумала? А что должна подумать прислуга? Что за вздор? Какое ему дело, о чем подумает прислуга? Бергу показалось, что он и сам начинает прятаться, таиться. Отчего? Ради чего? Он почувствовал, как в горле раздувается гнев. Семен Аркадьевич резко, демонстративно повернул выключатель настольной лампы и вдруг услышал звонкий смех старшей дочери. Пришла! Раздувшийся было гнев так и не лопнул, сменившись вмиг бурной радостью. Берг взял себя в руки, спустился вниз.

— Папа! — бросилась к нему Юлия. — Поздравь меня! Я сегодня сказала речь! Я говорила о Ленском расстреле, и меня слушали!

Птичка усов взмахнула крылышками, Берг был счастлив, что видит дочь невредимой:

— Я очень сожалею, что не слышал твоей речи.

— А потом набежали городовые! А Лидуша заговорила со мною по-французски, и они не знали, что делать! Какие они глупые, папа! Лидуша сказала им, что я дочь французского посла!

— Это делает мне честь.

Весь апрель Берг испытывал несвойственную ему зависимость от страшной родственницы. Разумеется, странные визитеры являлись в особняк и раньше, но в эти дни Бергу все время казалось, что они готовятся к какой-то решительной акции.

Двадцать второго апреля Лидия Николаевна и Юлия были особенно возбуждены. Старшая дочь положила на письменный стол Семена Аркадьевича двойной листок. Он назывался «Правда», ежедневная рабочая газета. Берг просмотрел листок, в котором описывались демонстрации и стачки, вызванные ужасным Ленским расстрелом, прочел сообщение о том, что по не зависящим от издателя обстоятельствам продажа газеты по повышенной цене в пользу семей убитых ленских рабочих не может состояться, подумал о тупой беспросветной глупости правительства и увидел призыв собирать пожертвования. Он решил, что Юлия ждет от него, наконец, денег капитализма, на которых пот и кровь трудящихся. Берг позвонил. Вошел лакей Анисим, молчаливый и важный, как сенатор Горемыкин. Берг говорил своим слугам «вы», такая у него была энглезированная манера.

— Анисим, отнесите-ка это Юлии Семеновне, — сказал он, показав пальцем на конверт («Артур Берг и сыновья, металлические заводы»), в котором была сложена вчетверо рабочая газета и находились три бумажки с портретом императрицы Екатерины.

На Двенадцатой линии помещалась вполне респектабельная типография господина Гаевского. Берг, пожалуй, не удивился, если бы узнал, что ночью Юлия и ее горничная Анюта в узком проходе между стеной и сараем, обтирая спинами скверную штукатурку, принимают пачки прокламаций, которые им кидают через стенку.

Одна прокламация была подложена на стол Семена Аркадьевича: «Пусть нашими лозунгами будут Учредительное собрание, восьмичасовой рабочий день, конфискация помещечьих земель… Долой царское правительство! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует социализм!»

Из всего сказанного в листовке Семен Аркадьевич видел резон только в восьмичасовом рабочем две, который рано или поздно придется установить в интересах производства. Насчет земель, правительства и социализма — он только вздыхал от ребячливой торопливости.

В среду, первого мая, полиция как дождалась — казаки гарцевали у Казанского собора, отмахивались на-гайками, не выпуская народ на Невский, загоняли в переулки, в проходные дворы.

Было похоже, толпа стремилась слиться на Невском в единый поток, казаки налетали, разгоняли, делили на кучки. Но, перебежав проспект, люди валом валили в Апраксин двор. Апраксины ряды торговали все-таки, несмотря на неспокойный день, невзирая на предупреждение власти. В рядах толокся народ — поди разбери, покупатели или так — зеваки. Вдруг полиция кинулась выбивать народ из лавок — отчего, неясно. Говорили, будто брызнул кумачовый плат, но тотчас сник, спрятался и — вслед за полицией по Садовой пролетели казаки наметом, свистя нагайками. Несколько барышень и мастеровых раздавали в толпе листовки, звали — товарищи, теснее ряды! Мы победим!

Казак с налету взвился на коне, резанул воздух плетью, и вдруг барышня какая-то хлопнула в казака выстрелом (откуда пистолет взялся в ручке):

— Не сметь, холоп!

Казак бросил плеть, качнулся