Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Чему вы улыбаетесь?

— Всему! — резко тряхнула она брилем и зашагала по тропинке в буковую рощу.

Красная блуза трепыхалась над ее чреслами, беспощадно пряча их от взора.

— Вы шагаете, как серна, — хмыкнул гость, — а я, вероятно, как старый козел.

Она обернулась:

— Если вас так уж занимают лесные мотивы, можно сыскать более поэтические сравнения…

— Превосходно! Ну, допустим, вы — нимфа, дриада! А я? Пан? Или старый сатир?

Он подошел ближе, уже не смущаясь ее взгляда.

— А если я — Красная Шапочка? — посмотрела чуть-чуть исподлобья Юлия.

— В таком случае, я — старый волк!

Она поправила:

— Волк был не старый, а серый.

— Превосходно! Сейчас я вас съем!

— Вы не похожи на волка, — улыбнулась Юлия. — Вы похожи на гимназиста.

— Это упрек или вызов? — твердо спросил он.

— Не знаю! — сказала она и побежала.

— Ау! — совсем рядом крикнул Богоцкий.

— Ау! — негромко ответил Ильин.

Богоцкий шагал небыстрым солдатским шагом, в лад ударяя посохом.

— Где же наша дама? — спросил он.

— Дама умчалась! — весело ответил гость. — Скажите, Серж, не кажется ли вам, что она… Как бы это выразиться… Слишком легко одета?

Богоцкий посмотрел на него с преданным пониманием:

— Это — суфражизм! И по цвету и по существу! Женщина должна быть свободна, не так ли?

— Разумеется. Но не настолько, чтобы лишать свободы мужчину…

— Разумеется! — охотно подтвердил Богоцкий.

— Она похожа на персианку, может быть, на саму Шахразаду.

— Юдифь! — весело крикнул Богоцкий. — Ступайте сюда! Мы находим, что вы похожи на Шахразаду! Берегитесь! Если вам больше нечего сказать — мы вам отрубим голову!

17

— Как же зовут сыновей «Артур Берг и сыновья, металлические заводы»?

С первых же слов их разговора Юлия ощутила в себе непривычную настороженность. С нею никто и никогда не разговаривал в подобном роде. Собеседник будто заранее ставил ее в неловкое положение. Это не было эспри остроумца и не была грубость невоспитанного человека. Это была беспричинная язвительность, какая-то нещадящая хлесткость, заранее выраженная насмешка нескрываемого превосходства.

— Их зовут Юлия и Мария…

Сдержанность ее будто подбавила ему язвительного веселья:

— И оба сына (рассмеялся), то бишь обе дочери — революционерки? Презабавно! Мало того, что Бог не дал капиталисту прямых полноценных наследников, он толкнул в революцию и тех, кого дал!

Это было невыносимо, Юлия чувствовала, что возбуждает в нем интерес, но совместить его интерес с его тоном она не умела.

— Моя сестра едва ли станет революционеркой, — сказала Юлия, не понимая, как соответствовать этому тону.

— Как вы можете это знать? — спросил он как-то неожиданно отечески, тихо, серьезно, заинтересованно.— Как вы можете это знать, дорогая Юлия?.. Революция будет еще не скоро… Сколько ей лет?

Перемена эта принесла облегчение. Нет, она не права, он — добр. Просто у него такая манера. Неприятная, по вовсе не оскорбительная!

— Ей шестнадцать лет, — обрадовалась перемене тона Юлия.

— Шестнадцать плюс сестра — барышня из хорошей семьи — в бегах!

Нет, рано она обрадовалась.

— И как вы собираетесь жить?

Юлия вспыхнула. Нет, надо дать понять этому господину, что тон его — неприличен.

— Я обеспечена, — надменно произнесла она.

— Превосходно! Нам совершенно необходимы обеспеченные революционеры.

И шутливо приложил палец к губам.

— Мне кажется, — сдержанно сказала Юлия, — вам доставляет особенное удовольствие не воспринимать меня серьезно…

Он не переменился ни в позе, ни в лице:

— Вы хотите деятельности, я вас понимаю. Восемнадцать лет хороший возраст для ухода в революцию. Я воспринимаю это серьезнее вас.

— Владимир Ильич, — вспыхнула Юлия, — я, наверно, дурно воспитана…

— Ну вот! — снова развеселился он, встал и прошелся по скрипучему полу хрониска[2].— А теперь вы ставите в неловкое положение торговый дом «Берг и сыновья!» Можно подумать, у вас не было гувернанток! Дорогая Юдифь! Вы еще убьете своего Олоферна! Не отчаивайтесь!

Юлия смело сказала, как ровне:

— В детстве мне подарили для этого саблю. Почти настоящую.

— Боже мой! Кто же?

— Это был Коршунов!

— Социалист-революционер? — с дурашливой таинственностью спросил он, опасливо оглянувшись.

— Нет! — по-детски вскрикнула Юлия, принимая игру.

— Октябрист?

— Нет! — хлопнула она ладошками.

— Кадет?

— Нет!

— Националист?

— Нет!

— Неужели монархист? — попытался он испуганно расширить глаза.

— Капиталист Коршунов! — воскликнула Юлия, пристукнув каблучками. — Папин приятель!

— А-а-а! Коршунов! Пароходы, хлебный экспорт, южные заводы? Слава богу, хоть не монархист! Типичный октябрист! Кстати, «Артур Берг и сыновья» — тоже октябрист?

Юлия удивилась, ресницы достали до бровей. Красный рот сложился в пухлую трубочку.

— Я не знаю…

— Как же вы не знаете, к какой партии принадлежит ваш отец? — полусерьезно спросил Ильин. — А туда же! Играете в загадки-разгадки!

— Я думаю, — неуверенно проговорила Юлия, — он ни к какой партии не принадлежит.

— Не может быть! — решительно метнул указательным пальцем, — В России все расписаны по партиям! Все, у кого есть котелок и шуба, непременно записались в какую-нибудь партию! У господина «Берг и сыновья» есть котелок и шуба?

— А у вас есть котелок и шуба? — куснула Юлия и вспыхнула, удивившись своей дерзости.

— Вы любите своего отца, — очень серьезно и даже печально сказал Ильин, откинулся на спинку стула и вытянул ноги, сунув руки в карманы. — Классовая борьба сложна еще и тем, что баррикады делят комнаты… Все это не так просто… Все это — архисложно… Но (он как-то повеселел) назвался груздем — полезай в кузов, а?

Она блеснула глазами, ожидая шутки.

— А глаза у вас — заячьи! Этого вам Коршунов не говорил, надеюсь?

— Представьте себе — говорил!

— Негодяй! И здесь он опередил меня! Нет, с октябристами надо кончать!..

18

На тесных улицах, в подворотнях старого Кракова, в закутках каменных контрфорсов, подпирающих древние стены, старые еврейки в рыжих париках, в платках, завязанных за ушами, торговали фасолью, бобами, горохом, присыпанным перцем. В плоских плетеных корзинах лежал насыпью их теплый влажный товар. За одну центувку — два граненых стаканчика. В больших широкогорлых бутылях в мутном белесом рассоле плавали моченые яблоки. На жестяных противнях лежали квадратные маковки — из мака, из орехов на меду. Торговки отгоняли мух и ос нечистой ветошью.

Юлия иногда покупала эту снедь, преодолевая брезгливость. Она клала на каменные тумбы маковки, яблоки, высыпала горох — пусть клюют птицы или подбирают нищие.

Нищих в Кракове было много. Они хватали руку — целовать. Юлия не снимала перчаток.

Однажды она принесла мешочек гороха на Любо-мирскую. Ильин работал. Не замечая, он бросал в рот горошины. Потом вдруг спросил:

— Что это было — с перцем? Очень вкусно!

Юлия только