Всё как всегда - Клэр Ломбардо

думает поднять глаза: либо и вправду погружена в науки, либо хочет волевым усилием избавиться от присутствия матери, зато Сюзанна соскакивает на пол, чтобы ее приветствовать. Джулия подхватывает собаку на руки.

– Согнала тебя с насиженного местечка? – воркует она, уткнувшись в холку Сюзанны.

Родные над ней смеются из-за того, как преображает ее Сюзанна, рядом с которой у нее и голос, и общая терпимость в отношении всех собачьих дел на два регистра выше, чем во всех остальных сферах жизни; собачка подкупает ее своей умилительной миниатюрностью и своим рвением. Сейчас она жалобно заглядывает хозяйке в глаза.

– Тебе было так уютно рядом с сестренкой, да, моя принцесса?

Под уничтожительным взглядом Альмы она с осторожностью устраивается на безопасном расстоянии, в шезлонге, потому что дочери – дочери, которых ты кормила грудью, дочери, которых ты купала, дочери, которых ты, пробравшись впотьмах к ним в спальню, чтобы просто подышать одним с ними кислородом, целуешь в сонные подростковые макушки, – в возрасте семнадцати лет питают физиологическое отвращение к материнским прикосновениям.

– Значит, он тебе рассказал, – говорит Альма, и Джулия воспринимает это как разрешение смотреть на дочку в упор.

– Я могла сказать то же самое.

Сюзанна уверенно делает несколько кругов у самого шезлонга, прежде чем угнездиться в идеальных для свертывания клубком координатах.

– Ты сердишься?

– Даже не знаю, – отвечает она, – если уж совсем честно. А у тебя какие впечатления?

– Я так скажу, – говорит Альма, грациозно закидывая ногу на ногу и закладывая ручку в учебник истории, чтобы потом открыть на нужной странице. – Он идиот. Лично для меня это кошмарное известие.

Честно говоря, она удивлена, что ее сын, судя по всему, не пасует перед этим событием; с тех пор, как он только начал ходить, у него было невероятное воображение в смысле грядущих катастроф. Бывало, он будил ее среди ночи, чтобы огласить свое недавнее открытие: летучая мышь может укусить тебя во сне, даже не разбудив, а ты ничего не почувствуешь, пока не начнешь умирать от бешенства; что хорошо, но, мама: а вдруг «скорая» попадет в аварию, пока едет спасать человека, поэтому надо отправлять сразу две: одну – на укус летучей мыши, а вторую – на место будущей аварии, но эти две машины тоже могут попасть в аварию, и так без конца: что тогда, тогда что, мама?

Каким теплым он был, ее мальчик, в те вечера, когда залезал к ней в постель, горя всем телом, за исключением маленьких ножек, которые всегда оставались холодными на ощупь. Как тяжело было его убедить, что никакие страхи, скорее всего, не сбудутся, и как досадно, что она не могла пообещать ему со стопроцентной уверенностью защиту от уймы других опасностей, которые подстерегают на каждом шагу. «Я почти уверена», – привычно бормотала она ему в макушку и чувствовала, что постоянно излучает несостоятельность точно так же, как ее сын излучает доброту.

– Наверное, бывает и хуже, – говорит Альма, мудрая, грозная Альма, у которой кончики волос только что выкрашены пищевым красителем в алый цвет.

Джулия спрашивает себя, уравновешивают ли друг друга эти вещи; выражаясь по-родительски, сойдет ли за баланс такая ситуация, при которой один ребенок представляет собой рассудительную угнетательницу, а второй – благожелательного самца.

– Ты еще не познакомилась с этой девочкой или познакомилась? – спрашивает она.

– Мамуль. С «девочкой»? Ты что, прилетела из сорокового года? Собираешься ее выкрасть и сдать в приют для матерей-одиночек?

– С этой… женщиной.

– Нет, – отвечает Альма, – с этой Санни я пока не знакома. Но, судя по голосу, она ничего такая.

– Правда?

– Я вот о чем, – продолжает Альма. – Бену нравятся буквально все, так что как знать… Но по-моему, она ему очень-очень нравится. Непривычно думать, что он… типа, в отношениях, да?

– Да, – соглашается Джулия. – Непривычно.

Запрокинув голову, она запускает пальцы в мех Сюзанны и поглаживает ей шкурку. Когда они собирались взять эту собаку из приюта, ветеринар поставил ей диагноз «перхоть на почве стресса», побочный продукт прежней жизни, всяких горестей, выпавших на ее долю, прежде чем она стала Сюзанной. На ее черной шерстке до сих пор изредка появляется перхоть, как выпавший от стресса мелкий снежок, и Джулию всегда печалит это зрелище.

– Что он тебе сказал?

Она рискует, задавая это вопрос, но Альма, как ни удивительно, откладывает книгу и пожимает плечами:

– Сказал, что ему просто необходимо выговориться. Беспокоился, что ты разозлишься, и до сих пор беспокоится, как бы Санни не бросила учебу. Сказал, что она подыскала для них клевую квартирку. Спрашивал, не считаю ли я, что все это дичь, и я сказала, что именно так и считаю, но… не уверена. Думаю, у него хорошо получится.

– «Получится» что?

– Как это… отцовство? Не знаю. Но я бы скорее такому, как он, это доверила, чем куче моих приятелей.

Это хорошо сказано, и Джулия обнаруживает, вопреки бегущему по венам потоку беспокойства, что согласна с дочерью. Бен всегда был понятливым и открытым; в свое время такие же качества, наряду с прочими, ее убедили, что Марк станет хорошим отцом. Но это и тревожит, поскольку Бен, несмотря на свой внешний облик, как-никак носит в себе половину ее ДНК, а в ней самой живет вечная крупица неприкаянности, которая в иные дни перемещается ближе к плотному узлу нервов, грозя посеять хаос. Марк этим не обременен; для нее Марк – противоядие от ее неприкаянности, добротный среднезападный мост, который помогает обосновать ее существование. Но понятливости и открытости Марка оказалось недостаточно, чтобы предотвратить их опасное отклонение от выбранного курса; добродушное усердие Марка не могло противостоять тому, что случилось после ее знакомства с Хелен Руссо, и она сомневается, что Бен окажется на высоте, если ему выпадут примерно такие же испытания.

– Но я считаю, устраивать свадьбу – это дикий бред, – добавляет Альма, и Джулии требуется пара секунд, чтобы восстановить дыхание. – Полный отстой. Ну, типа того, что испрашивать духовного благословения их союза у божества… или, например… у гипермаркета товаров для дома?

Она все еще получает удовольствие от неуклюжей стеснительности, с которой ее дочь вбрасывает в разговор социологические термины.

– Я ценю твое мнение, Алли, – говорит она. – Очень высоко, прошу отметить.

Ей представляется, что дочь вспыхнула; благослови Господь ее норовистое, взрывное сердечко.

– Спасибо. Если случайно заделаешь кому-нибудь ребенка – обращайся.

Альма застенчиво улыбается, прикрываясь учебником. Вылитая Джулия, всегда говорил Марк с того самого дня, когда на свет появилась их дочь, хотя, как они оба это понимали, дети при рождении должны походить на отцов – старая уловка эволюции: защита от распада