Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская

Левин смотрит на Глеба с любопытством.

— Вы что-то употребляете? — спрашивает он после паузы.

— Нет. Я был у вас месяц назад. Вы меня не помните?

— Не помню, но вы и не могли быть у меня месяц назад. Я только вчера вернулся из Женевы, работал там по контракту.

— Вот. Но я был здесь. Просто это было не здесь.

— Это было бы любопытно, если бы не было бредом.

— В другом измерении вы не так категоричны!

Левин смеется:

— Слушайте, как вас там? Глеб? Вы, конечно, очень занятный персонаж. Но понимаете, физика — это точная наука…

— Ничего менее точного я не видел. Как может быть точной наука, которая подразумевает, что все относительно?

Левин смотрит на Глеба с нарастающим любопытством:

— Продолжайте.

— Неужели вам не интересно доказать, что есть много разных вселенных?

— И как же я, по-вашему, это докажу? Покажу вас в качестве неопровержимого доказательства?

Левин одним махом допивает коньяк и наливает себе еще.

— Вот поэтому я и пришел. Мне нужна помощь. Рассчитать вероятность того, что когда-нибудь я вернусь в исходную реальность. Понять, почему каждый переход влияет на мою память.

— С каждым разом вы помните больше или меньше? — перебивает его Левин.

— Больше.

— Если бы я был фантастом, я сказал бы, что новые циклы создают новые слабые места. Но я не фантаст.

— Вы можете просто на секунду поверить, что я говорю правду?

Левин разводит руками.

— Помогите мне придумать, как я могу доказать вам это, — и я докажу, как только попаду в следующее измерение. Фотографии, заметки, вещи, по всей видимости, перенести нельзя. Единственное, что остается неизменным, — текст, который я пишу. Роман.

— Так зашейте подсказки в роман.

— Но как это докажет вам, что я говорю правду? Роман — самое неправдивое сообщение.

— Да и автор — всегда ненадежный рассказчик, — соглашается Левин. — Предположим, все так, как вы говорите, и переходы разрушают все следы, кроме текста. И если я не буду ничего помнить… значит, мне нельзя доверять в качестве хранителя таких доказательств. А в своей памяти вы тем более не уверены. Получается, надо работать с текстом.

— Как? — спрашивает Глеб с жадным интересом.

— Напишите об этом. Как можно более подробно. Про все, что с вами происходит. Документируйте.

Глеб хмурит лоб.

— Ну вы же писатель! — смеется Левин. — Вам виднее, как это сделать. Как говорил один мой знакомый, «Вселенная — это общественный черновик». Больше вариантов нет: я не останусь прежним, вы не сможете вернуться туда, где были вчера. В некотором смысле этот текст — ваш маяк.

Глеб задумывается, потом говорит тихо:

— Но текст не поможет мне вернуться обратно…

— Значит, маяк не он сам. Вы, конечно, спросите меня, что тогда может быть маяком?

Глеб с надеждой кивает.

— Увы, я не знаю. Но вы можете приходить сюда каждый раз, в каждой новой реальности, и, возможно, однажды я поумнею и отвечу на ваш вопрос.

Глеб кивает расстроенно.

— Ну что вы, — бодро говорит ему Левин. — Пишите текст, — наверняка он подскажет вам путь быстрее меня.

Звучит безумно. (Безумно пафосно, безумно оптимистично.)

Глеб соглашается. А что ему еще делать?

— Вы, главное, никому об этом больше не рассказывайте, — улыбается Левин и оформляет им еще по стакану.

Ну конечно. Он считает Глеба идиотом.

Основное блюдо

Егор, запертый в теле Елены (неплохом в принципе, Егору нравилось: он часто поглаживал себя и находил это прекрасным), постоянно кружил на эмоциональных каруселях — возможность нового опыта увлекала его, но между тем он утратил все: прежнюю уверенность, привычные жестикуляцию и голос, да и саму свою историю — никто не видел в Елене повара с большим опытом, человека, вообще-то, с золотыми по локоть руками. Теперь в его руках оказалась женская невзрачная судьба: неудачные связи, дурацкие свидания, разочарования, утраченные иллюзии, усталость от неприкаянности в новой стране, etc. В прошлом, помнил Егор, Елена была искусствоведом. Работала в музее, тщательно разбирала искусство на ингредиенты, могла рассказать о каждом и найти тот секретный, превращающий всякую работу в настоящий шедевр.

(Что-то схожее с работой повара, да?)

Егор решил, что это его и ее — их общая — отправная точка.

С таким вот резюме Елена отправилась на собеседование в ресторан этим утром.

В полуподвальном помещении пахло сыростью. Пока его вели длинными коридорами в кухню, Егор был уверен, что тут есть крысы и тараканы, что в длинных проходах прямо сейчас разрастается плесень, которой он дышит, что на плитах толстым слоем лежит жир, а в бакпосеве наверняка обнаружится не одна кишечная палочка.

Управляющий — суховатый мужчина с острым носом — мельком пролистал резюме.

— Извините, — он говорил медленно и громко, как с глухим, и выражение его лица было сладко-сочувственным, — нам нужен опыт. Мы бы взяли вас на кухню, но нам нужен работник с бэкграундом сушефа, понимаете. Руководить бригадой, творить. А у вас, к сожалению, только прачечная.

Егору хотелось кричать, что ровно этот опыт у него и есть, вы не поверите, а с другой стороны, он и сам не хотел здесь оставаться. Обидно — и только.

Сидя в своей угрюмой квартирке на окраине чужого города, Егор скроллил и скроллил ленту вакансий до боли в глазах, сам не знал, что хотел отыскать; стемнело, а он все еще был никем.

Он вышел прогуляться, прошвырнулся до реки и сел у воды. Мрачная, мрачная пропасть — вода звала его нырнуть, но он увернулся, спугнули огни проплывающего катера. Когда кажется, что все пропало, твоя задача — просто смотреть по сторонам. И по возможности замечать — спасение, катер, рекламу.

Реклама. Егор увидел ее не сразу. У Елены, как выяснилось, не слишком хорошее зрение. Это Егора, конечно, бесило отдельно — чужие физические характеристики сохранялись, что значило (и Егор этого боялся), что какие-то вещи он уже не сделает так хорошо, как раньше, просто потому, что у занятого им тела этих характеристик может и не быть.

Так вот, реклама. Светящийся столб. Внутри столба — картинки с разнообразными вычурными блюдами; отчаянно заныло в желудке — он вспомнил, что не ел с утра. Сначала решил, что