Мой любовник не смотрит мои сторис - Ксения Шашкова

– Разве? – и повторил свою мысль: – Мне кажется, я убегаю от жизни.

Я обняла его сзади – мы ели, стоя возле барной стойки, – и проговорила:

– Ну как это? «У меня нет никаких планов, я приму решение, когда оно придет, о, вот мой велик, о, вкусная или паршивая еда»…

Он засмеялся. Я вошла в азарт и начала ходить по комнате туда-сюда, жестикулируя:

– Это и есть «здесь и сейчас». А я зациклена на планах, на успехе, на результатах. Я должна научиться быть как ты. А ты должен был научиться быть как я.

– Но мы все проебали, любимая.

– Да, любимый, мы все проебали.

Потом мы сели на диван, на котором до этого занимались любовью, и обменялись оранжевыми конвертами.

Он презентовал мне оранжевый конверт для денег – внутри конверта было нарисовано много-много котят. В конверте лежали деньги и маленькая открытка, на которой он написал по-немецки «Danke für die Zeit, die Sie verbracht haben. Ich bin dein»[6]. Он прокомментировал, что это деньги за урок немецкого, который я (как будто) провела для него. Он добавил, что решил подарить мне деньги, так как больше всего на свете я люблю их. Я заметила, что он пропустил «mit mir» – «со мной».

– Ну так урок же был только один. Я еще плохо выучил немецкий.

Я сказала:

– Будем считать, что это компенсация за справку.

Он сказал:

– Я согласен.

Еще там лежал маленький брелок в виде синей таксы. Он сказал, что купил мне его, когда гостил у родителей в Сочи.

И еще там лежал запечатанный лист – на нем было написано, что я должна открыть его в свой день рождения – 4 сентября.

– Там находится qr-код на гугл-папку, которая пока пустая.

Мы стали шутить о том, как я зайду туда 4 сентября, а она по-прежнему пустая.

– Тогда я буду знать, что ты так просто забыл меня.

– А я выложу туда что-нибудь пятого. А ты и не узнаешь.

Я достала два своих оранжевых конверта. Они были оба запечатаны. В один я положила открытку на его день рождения – 3 мая. В другой – длинное письмо, которое я старалась написать разборчиво и не слишком патетично. Мне не хотелось давать ему письмом ложной надежды, поэтому я писала его в настроении «я отпускаю тебя».

Я сказала, что не знаю, когда ему открыть письмо. Может, в апреле?

– Например, 11 апреля… или в другой день…

– Нет, давай 11-го, – подхватил он. В квартире его старшей сестры мы никак не могли найти ручку или карандаш, чтобы я написала на конверте дату, когда его надо открыть.

Пока он искал, я рассуждала:

– Если бы у меня был брат и я бы надолго уехала, мне бы очень не понравилось, что он водит в мою квартиру каких-то баб… а тебе?

– Мне бы тоже это не понравилось, – согласился он.

– Ты абьюзишь свою сестру, а она даже не знает об этом.

– Да, – согласился он.

– А представь, – сказала я, – что это была бы наша квартира.

Я испугалась, что сказала что-то неприличное, и заткнулась. А он промолчал – проигнорировал? Или не услышал? Возможно, ему это не понравилось. Это звучало как атака на его обеспеченную семью.

– А у тебя нет карандаша для глаз?

– Есть карандаш для бровей.

– Подпиши им.

Я достала его из своего рюкзака и подписала «11.04». Вышло расплывчато из-за мягкости косметического карандаша.

Потом мы снова занялись сексом, и я начала плакать. Мне было невыносимо грустно.

– Я так люблю тебя, – шептала я. – Мне будет так не хватать тебя… Я не верю, что нас больше не будет.

– Я тоже, – шептал он в ответ. – Я тоже люблю тебя. Я так люблю быть в тебе…

Мы легли рядом и обнялись.

– Как ты думаешь, мы еще когда-нибудь увидимся? – спросила я.

– Я не знаю. Зависит только от тебя.

– Если мой муж… Но я не знаю.

Мы помолчали, он чуть отодвинулся и пристально посмотрел на меня:

– Я бы не хотел, чтобы у тебя были еще любовники после меня. Я бы хотел остаться твоим вторым и последним мужчиной.

Я фыркнула: мне было приятно это слышать. Он вновь прижал меня к себе.

Внезапно вспомнилось, как тот препод говорил мне, что надеется, что «третьего любимого мужчины у меня не будет». Нам всем так хочется быть единственными и особенными.

– А я бы хотела, чтобы ты женился, чтобы завел детей… Это означало бы, что наша психотерапия прошла не зря.

Он улыбнулся.

– Я бы хотел встретиться с тобой как-нибудь и просто поговорить…

– Если мы еще когда-нибудь увидимся, то мы неизбежно займемся сексом.

Матвей рассмеялся.

– А вдруг я напишу тебе, что муж разрешил мне увидеться с тобой, а ты уже с девушкой, построил нормальные отношения…

– Такое тоже может быть.

– Мне будет обидно. Но я переживу.

– А я… брошу сразу девушку, на фиг эти нормальные отношения…

Мы оба хмыкнули от удовольствия. Я сказала:

– И правда, как же хочется этих контрзависимых отношений на расстоянии…

67

Когда мы оделись и собрались, он записал кружок с нами и отправил его в нашу переписку в телегу, а я заселфила нас. На этих селфи мы зареванные.

В прошлые разы он провожал меня до моей станции метро. Но сегодня сказал, что «не хочет плакать в метро на обратном пути», и я приняла это. Плакать в метро на обратном пути теперь предстояло мне.

По дороге к метро мы болтали о чем-то неважном. Закатное солнце окрашивало жулебинские многоэтажки в оранжевый – прощальный – цвет. Я расправила капюшон его куртки из-под лямки сумки. Он заметил:

– Спасибо. Карина тоже всегда поправляла мне капюшон.

Это замечание разозлило меня. Зачем он вспоминает о Карине в наши последние минуты? Я порадовалась своему раздражению – оно поможет мне справиться с болью.

Подходя к стеклянным дверям станции «Лермонтовский проспект», я стала желать ему счастья и всего самого прекрасного. Он шутил.

– Зачем ты шутишь? – спросила я.

– Мне плохо, и я пытаюсь шутить, – ответил он.

Мы встали возле колонны, недалеко от турникетов, и он сказал:

– Вот тут мы и расстанемся.

Я обняла его. Меня начали сотрясать рыдания. «Нет, нет, нет, нет, нет, – думала я. – Это не может так закончиться, я не могу отпустить его, как я буду без него, господи».

Матвей тоже плакал – но как-то неуловимо, беззвучно, почти отсутствующе. Я чувствовала безумное желание остановить время и остаться навечно в этом моменте, рядом с ним, обнимая его в этом желтом спортивном костюме. Прижимаясь к нему, целуя его в щеки и вдыхая его запах. Просто застрять здесь и проживать эти ощущения вновь и вновь вплоть до самой смерти.

Но я сказала:

– Прощай!

И пошла к турникетам, доставая «Тройку» из рюкзака. Прежде чем приложить ее, я обернулась. Мне захотелось развернуться и побежать к нему обратно – он все еще стоял там, где я оставила его, возле колонны. Такой грустный и растерянный. Это было мгновение. Но