Заблуждения - Агата София

выше всех ожиданий, это дар, это освобождение от прошлого! Они, конечно, узнают, что она судима, может не сразу, но узнают – в службе безопасности такие дядьки, один вид их… Что с этим делать, она не знает – наверное ничего и не сделаешь. Будет, как будет.

Она заторопилась на вокзал: электрички ходили строго по расписанию и надо было обязательно успеть, ей не хотелось болтаться лишние полчаса на вокзале, мало ли – вопросы, проверка документов…

Лия села на свободное место у окна. Стемнело и окно стало похожим на странное зеркало. В зависимости от того, на чем сосредотачивался взгляд, в нем можно было разглядеть размытые фигуры пассажиров внутри вагона, или увидеть перелески, дома, поля, море, все это было уже темным, и освещалось редкими колкими огоньками фонарей.

Лия прямо физически почувствовала, как в ней появилась собранность, упругость, она вся: ее кости, мышцы, мысли – все было единым.

Она вбежала на свой этаж по лестнице – как вспорхнула. Зажгла свет в прихожей, потом на кухне, в комнате – везде.

Ей квартира казалась темной и какой-то настороженной. Мама еще не вернулась с работы, а Лия и забыла спросить: в одну она смену или больше. Она уселась в кресло напротив секретера. Хотелось открыть его, сесть за его стол, подвинуть стул и достать тетрадь, чтобы переписать таблицу, которую ей дали. Умножение на 5, на 15. на 25.

Она как в школу попала снова. Но, она сдержала себя, нарочно растягивая удовольствие. Она обняла себя руками и закрыла глаза. Что с ней произошло: она словно вынырнула из чего-то липкого, неприятного, вяжущего по рукам и ногам. Как ей это удалось, если весь день ее еще покачивало от поезда, с которого она сошла рано утром? Или лучше так: как ей удалось не напиться при встрече с матерью с горя и досады, не начать жалеть себя, и в состоянии отчаянной неприкаянности не наделать чего-нибудь непоправимого.

Господи… Она может в первый раз в жизни почувствовала осознанное желание помолиться. Кроме «Отче наш» молитв она не знала, поэтому начала говорить вслух простыми словами:

– Господи! Благодарю тебя за то, что ты не оставил меня. День, который, я считала, будет худшим в моей жизни…просто хуже тюрьмы будет, оказался другим. Он дал мне надежду. Нет! Ты дал мне надежду. Ты послал мне Адама. Наверное, он твой ангел. Да…наверное так. Потому что так не бывает. Ты спас меня. Спасибо, Господи! Отче наш… Лия замолчала. Казалось, слова кончились у нее, но внезапно из ее глаз полились слезы. Они начались как дождь, сначала задрожали в уголках глаз и одна- две слезы выкатившись за веко проделали ровные дорожки на щеках, а потом прорвало.

Она схватилась за лицо, за волосы, вынув из них заколку, словно она мешала плакать. Волосы рассыпались по плечам, а слезы хлынули водопадом. И не из глаз они исходили. Что-то внутри нее, где-то в самой середине ее существа переплеталось и перекручивалось, выжимая внутренности как мокрое белье до боли и досуха, и от этого слезы лились. Она упала на колени и зарыдала, завыла.

Кровь носом пошла, она не заметила. Все было мокрым, и лицо, и ладони. Казалась конца этому не будет, но он наступил. Лия свернулась калачиком на паласе, на полу, еще всхлипывала вначале, вздрагивая всем телом, а потом затихла и прислушалась к себе, удивляясь тому, что легко ей стало.

Она каким-то образом уснула, потому что разбудил ее запах валерьянки и мамины причитания: «Ах ты, боже мой, Лия! Девочка моя! Да что ж ты так! Жива, слава Богу, красавица, зачем себя так убивать, девочка моя!»

Мать стояла перед ней на коленях, приготовившись влить ее настойку валерианы в рот. Она даже не сняла пальто, сумку не сняла с руки, та так и болталась, мешая ей, мать не замечала. Руки ее тряслись, волосы, аккуратно убранные в пучок, сбились на лоб наподобие челки неожиданно лицо ее показалось Лие совсем молодым. Лия чуть не рассмеялась.

– Мам! А ты ведь у меня совсем молодая! – Лия поднялась с пола и села в кресло, помогая встать матери.

Мать не слышала ее, встревоженно вглядывалась в лицо, бормотала: «Напилась что ли, нет? Кровь твоя или чья! Господи! Подожди, за полотенцем схожу, голова не кружится?»

– Мама, давай – ка ты присядь! – Лия почти насильно усадила мать в кресло, сама встала и метнулась в ванную, сдернула с крючка полотенце для рук и открыв сильно кран с холодной водой, намочила его. Мельком взглянув на себя в зеркало поняла от чего было ее маме испугаться. Кровь, которая шла носом, она растерла по лицу, пополам со слезами, запачкала кофту, руки. Лия быстро умыла лицо и уткнула его в мокрое же полотенце: а – ладно!

В комнате она вновь подошла к матери и опустилась на корточки около кресла, в котором та сидела все так же в пальто и с сумкой на руке.

– Прости мам. У нас теперь все хорошо будет. Меня на учебу взяли и даже стипендия будет, и я паспорт получила, и там знания по математике нужны: вычисления в уме надо делать, я же умею это. Ты всегда говорила, что точные науки, это мой конек!

Мать сидела как оглушенная. Вроде и слышала что говорит дочь, а вроде – нет.

– Мам, а вот это все: беспорядок, что напугала тебя, это, мам, прошлое выйти из меня просилось видно. Вот и вышло.

Мать ничего не отвечала, смотрела только на Лию, смотрела, будто наглядеться не могла.

– А я весь день беспокоилась. Думала, как ты, ну и всяко разно. Ты не голодная? Кушать не хочешь?

– Ну наконец-то! – Лия облегченно рассмеялась. – Узнаю свою маму: сначала кормить, а там уж…

Мать слабо улыбнулась в ответ. Но, хоть о еде говорили, на кухню не пошли. Так остались сидеть: мать в кресле, Лия рядом, чувствуя себя как после кораблекрушения: измученными бурей, измочаленными в бурных водах, выброшенными стихией к неизведанным берегам, но живыми.

«Есть еще кое-что, мам! Я влюбилась!» Это Лия не решилась высказать вслух, и не потому, что маме и так много за что есть переживать, а потому, что это было очень личное и хрупкое, но вместе с тем живое и настоящее.

MC ОТТЕНКИ

Все дело в оттенках, нюансах. Они становятся страшно важны, они становятся великанами, заполняют собой пространство, их игнорировать невозможно. Призрачные, неуловимые, как тени; но, невесомые, по