Осторожно – подростки! Инструкция по применению - Маша Трауб

в институте у нас был отдельный урок, литературное чтение. На французском языке. Обычно что-то из классики. Прочитать целиком произведение, как правило, никто не успевал. А тот, кто успевал, как правило, не укладывался с пересказом содержания всем желающим в перерыве между занятиями. Концовка обычно звучала так: «Короче, все умерли».

– Да, умирают, но сначала придется прожить жизнь, полную мучений. Опять же, согласно литературе, – ответила я.

– А без мучений никак? – уточнила дочь.

– Никак. А еще не получится без разочарований, личных трагедий, потерь и прочих насущных проблем.

– Мне кажется, ты должна что-то оптимистичное сейчас рассказывать, – хмыкнула дочь.

– Ну, я же писательница, мне простительно, – рассмеялась я.

Дочь пришла из школы ужасно бледная и раздраженная.

– Что-то болит? – спросила я, имея в виду голову, живот, да что угодно.

– Душа, – ответила Сима.

– Хорошо, пойдем, дам тебе таблетку – кивнула я.

– Мам, от душевной боли разве есть таблетки? – Сима смотрела на меня с подозрением, будто ее мать головой поехала.

– Есть, все есть. И от этого тоже.

После дополнительных вопросов выяснилось, что душа болит в районе живота, так что после но-шпы все прошло.

Да, у подростков есть два варианта ответа на вопрос «Как дела?»: «Мы все умрем» или «Пока живем». Но, как объяснила мне дочь, «пока живем» вовсе не означает, что мы все не умрем. Настроение у подростков меняется чаще, чем весенний ветерок. Мой сын в подростковом возрасте хотя бы в рефлексии мог некоторое время полежать. Часа два разглядывать стену и потолок. Думать о судьбах человечества. Современные подростки даже не знают, что такое рефлексия. Пришлось объяснить, предложить полежать и подумать о вселенной, собственном предназначении в жизни и понять, что ты все еще не совершил ничего стоящего. Дочь посмотрела на меня с жалостью. Она решила, что у меня делегированный синдром Мюнхаузена: я считаю, что мои проблемы это ее. Меня больше удивило другое – про рефлексию современное поколение не слышало, а про синдром Мюнхаузена пожалуйста. Ужас какой-то. Куда катится этот мир?

Школьная самодеятельность. Проще застрелиться

Я думала, что все, свое отплясали, оттанцевали, отвыступали. С начальной школы Симы я была режиссером постановок чуть ли не на все праздники – на День учителя, Восьмое марта, Новый год и так далее. Ставила музыкальные номера на троих детей – одна девочка поет, две танцуют, на одну свою дочь, на пятерых. Разве что хором не дирижировала. Постановки – это не только сценарий и репетиции в последний момент, но и костюмы, прически, музыка, нервы. А еще родители. Однажды мама мальчика, который у меня был главным танцором, написала поздно вечером, что они не смогут участвовать в школьном празднике – уезжают к бабушке. Я помню, как в ночи искала ему замену из числа хоть каких-нибудь мальчиков, которым за десять минут смогу объяснить все движения. Тогда все закончилось хорошо: девочка Настя занималась бальными танцами. У нее не было мальчика-партнера, она тренировалась с девочкой. Поэтому Матвея – спасибо огромное его маме, которая согласилась притащить сына в школу и оставить мне и Насте на растерзание – Настя взяла в позицию и не отпускала. Матвей быстро научился уворачиваться от Настиных танцевальных туфель, точнее каблуков, которыми девочка пользовалась вполне профессионально: так наступала на ногу Матвея, когда тот делал неверный шаг, что даже мне его стало жалко. Так что мальчика я оставила Насте, а сама побежала за кулисы, проверить, как там моя дочь. Она должна была красиво бегать по заднику сцены с тканями, которые, по сценарию, развевались за ее спиной. Но вместо дочери я наткнулась на Софу, главную солистку класса. Она пела в народном хоре, в хоре в музыкалке и еще в каком-то хоре. То есть лучше ее никто в классе не пел. И вдруг я увидела сидящую на диванчике Софу. Она не распевалась, как обычно, не рассматривала себя в зеркало – она любила смотреться, когда поет, чтобы выбрать нужный ракурс для съемки. Софа сидела и горько плакала.

– Софа, зайка, что случилось? Ты волнуешься? – спросила я, хотя прекрасно знала, что Софа робот. Она не умеет волноваться. У нее такой опыт выступлений, какой мне не снился.

– Неееет, – прохрипела девочка.

Тут мне опять поплохело.

– Ты простыла? Горло болит? – уточнила я на всякий случай, хотя и так все было понятно.

– Да. – Софа говорила как вышедший из забоя шахтер. Она достала бумажную салфетку и отплевалась.

– Господи, зачем ты тогда пришла? – ахнула я.

– Мама сказала, что я не могу вас подвести, – ответила Софа.

Да, мама Софы считала, что не выйти на сцену можно только в двух случаях – комы или смерти. В остальных выходишь и выступаешь. Она готовила дочь к большой карьере, которая не предусматривает отпусков по болезни и прочих не предсмертных состояний.

– Ты же не сможешь петь, – сказала я.

– Мне очень жарко и тошнит, – призналась Софа.

Я положила ей руку на лоб – он горел. Пришлось срочно звонить маме Софы и требовать, чтобы она забрала дочь домой. Мама приехала недовольная, но все же смирилась с требованием вызвать Софе врача.

Так я лишилась солистки, на которой держался весь номер. Про свою дочь в тот момент я, если честно, забыла. Но пришлось вспомнить. Матвей пришел и сказал, что Сима лежит за кулисами. Я использовала ненормативную лексику, но строго запретила Матвею ее повторять. Он послушно кивнул. Очень хороший мальчик.

Поскольку у меня оставалось буквально двадцать минут до вывода на сцену детей, я сунула Симе под нос салфетку, пропитанную нашатырным спиртом. Великая вещь. Я это знаю, потому что мне выдают такие салфетки, когда я сдаю кровь на анализ и в тот же момент падаю в обморок. Так что таких салфеток у меня набралось с запасом. Сима очнулась. Я сунула ей шоколадку в рот и не знала, что делать дальше. Надо мной склонились три ребенка – Сима, Матвей и Настя. Я заплакала.

– Софа заболела. Она не сможет петь, – призналась я, продолжая плакать, – я вас подвела. Вы не сможете выступить. Простите, что так мучила вас репетициями. Все должно было быть по-другому.

– Как всегда, – ответила спокойно Настя. – Перед выступлениями всегда все срывается, я привыкла.

– А вот я нет. У меня никогда не срывалось. – Я продолжала горько рыдать, что мне вообще-то совершенно не свойственно. Сима сунула мне под нос салфетку с нашатырем. – Я не хотела вас подводить, простите. Хотела, чтобы все было идеально.

– У твоей мамы синдром отличницы? Она перфекционистка? – спросила строго Настя