Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

Май снова входит в роль – как будто меня задержали и привели на допрос, – нависает надо мной и чеканит:

– Он жени тебя?

Я слегка теряюсь от ее серьезности, и мой смех становится тише.

– Почему, он не люби тебя? – спрашивает Энни с участием, словно я и правда клиентка. – Он не жени. Значит, не люби тебя, – мгновенно резюмирует она.

Май осторожно скользит пальцем по моей верхней губе, по дуге Купидона, будто там что-то есть и она хочет это убрать. Говорит:

– Нет, нет. Слишком много. Мущины это не люби, – грозит мне указательным пальцем. – Нехорошо. Вот почему у тебя нет мущина.

На самом деле у нас у всех нормальный английский. Но сейчас мы говорим так, как должны в представлении наших клиенток.

– Нет дет! – продолжает Энни с таким видом, будто это само собой разумеется. Всплескивает руками. – Как он жени на тебе? И-и-их! – Она разворачивается, словно ей некогда объяснять очевидное, и смотрит в окно, как генерал, обозревающий войска с готовой тактикой в голове. – Ты дай ему дет – он жени. Буди с тобой на-все-гда.

Последнее слово она произносит как фокусник, который только что распилил деревянный ящик надвое: ни капли крови, тело целое и шевелится. Вот, смотрите. НА-ВСЕ-ГДА.

Ной все это время бережно приглаживает мне волосы. Не расчесывает, приглаживает. Зубцы гребня едва касаются выбившихся на макушке прядей.

– Красивая, такая красивая, – приговаривает она. И в том, как она это произносит, нет ни притворства, ни игры.

Меня в жизни как только не называли. «Крепкая», «сильная», «смелая», «буйная». Но не красивая. Этого мне еще никто не говорил. Никому еще так не казалось.

Я восседаю в нашем сокровище и вижу нас – всех четверых – в боковом зеркале над раковиной. Как мы похожи. И занимаемся одним и тем же. Не знаю, нравится ли девчонкам эта работа. Может, Май она и нравится. А я просто не хочу ничего другого. Пытаюсь представить, что я где-то в другом месте, занимаюсь чем-то другим, что я оказалась без этого салона, без девчонок, с которыми можно скоротать время, – и кажется, будто меня не существует.

– Эй, пока не забыла, – Май прерывает работу и машет в сторону подсобки освободившейся рукой. – Мы тебе обед купили. В холодильнике лежит.

– О, спасибо.

– Я знаю, ты любишь все контролировать, за всем следить, но ты бы хоть разок пообедала с нами. Тебе понравится.

– Да. Конечно, – отвечаю я.

Иногда хочется к ним присоединиться, но я не хочу с ними сближаться. Тогда делать дело станет сложнее. Они начнут опаздывать, лениться, просить о чем-нибудь. Когда ты главная, приходится держать дистанцию, чтобы заведение продолжало работать.

Я поднимаюсь с нашего сокровища, и мы расходимся по своим местам в салоне.

* * *

Подхожу к Ной и Энни за стойкой, бросаю взгляд на экран – записей нет. Может, кто-то заглянет с улицы, но, похоже, самое время перекусить.

На заднем столике – миска риса с брокколи и глазунья. Желток идеально круглый. Я не просила ничего мне приносить. Рядом банка газировки, еще прохладная. Соломинка подсунута под металлический язычок.

Я не хочу, чтобы они знали, что мне это было нужно. И не говорю спасибо. Не говорю, что чего-то хочу. Я была голодная. А они обо мне подумали.

Мёрч назвал бы это слабостью. «Никогда не показывай, что тебе что-то надо. Не вздумай выпрашивать жалость. Жалость денег не приносит».

Думаю, девчонки перемывают мне кости за спиной. Но наверняка не знаю. Я бы на их месте перемывала. Я прямо вижу: Май заводит разговор первая и как бы дает остальным отмашку. За тарелкой с тако говорит: «А видели, как она схватила меня за волосы и чикнула? Это вообще что было?»

«Почему мы должны выглядеть одинаково? Жуть какая-то».

«И зачем повторять “Выберите цвет” по два раза? Люди и с первого раза всё прекрасно слышат».

«Кто-нибудь знает, что у нее с пальцем?»

«Небось сама себе и оттяпала».

«Да, встала однажды и такая: “Да пошло оно всё!” – и херак по пальцу. Чтоб вопросов больше не задавали».

«А если кто-то захочет на ней жениться? Куда кольцо-то надевать?»

«Она замужем за салоном. Больше у нее ничего нет».

«Да она не поймет, что с ним делать, с этим кольцом, даже если ей под нос его сунуть».

«Получили зарплату, девочки, и по домам».

«Во-во».

«Вот и Нок, наверное, так решила. Только она умнее оказалась – выбила побольше и смылась».

«Выставила ее дурой».

«А мы теперь расхлебывай. Вкалывай за нее».

Качаю головой и напоминаю себе: пусть шепчутся втихаря – это нормально. Пока они это делают у меня за спиной. Мне совершенно не нужно об этом знать. Так они сближаются между собой. Пока перемывают мне кости. Это у них общая тема для разговора.

Поднимаю глаза – в туалете горит свет. Когда никого нет, его надо выключать.

Щелк. Темно.

Чувствую движение воздуха. Кто-то вошел. Выбегаю в зал – посмотреть. Никого.

Май спрашивает:

– Эй, ты ела?

Не отвечаю. Подхожу к ней, говорю тихо:

– Наверное, уволю Энни. Думаю вот.

Она не пытается меня отговорить. Спрашивает:

– Думаешь, стоит в этот раз парня взять?

– Возможно. Мы бы начали зашибать кучу чаевых.

– Нам нужен Реймонд.

– Сытый парень – худший работник. Хуже нет того, кто не голодный.

Мёрч часто говорил, что девчонки в боксе всегда голодные, и это делает их чище. Вот его слова, если я правильно помню:

«Ненавижу признавать, но это правда. Стоит тебе притащить с собой большие мечты – гонорары, телевидение, контракты, кино, – и ты мараешь спорт. Да, он может дать тебе все это, но ты забываешь про сам бокс. Про уважение, которое ты оказываешь противнику. Про то, как заставить противника уважать тебя – одним движением ноги или руки. Бац – в лицо. Вот так прямо и просто. Уважение. Если иногда я бываю жестким, так это потому, что я лучше всех знаю, как тяжело вам тут придется.

Если я не подготовлю тебя как надо, ты же первая на меня набросишься – скажешь, я плохо делаю свою работу. А даже если и хорошо – все равно может показаться, что я слишком грубый, слишком жестокий. Но это не я жестокий. А система. Я просто говорю тебе, как оно есть и как будет. Я гоняю тебя до седьмого пота и разбиваю твои мечты, потому что не хочу, чтобы мои бойцы грезили о большой славе. Они должны любить сам спорт, часы за пределами ринга – изнурительные тренировки, которые и приводят на ринг. Вот это они должны полюбить. А иначе и любить-то нечего».

* * *

– Хочу на что-нибудь посмотреть, – говорит Май, – кроме вас,