Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

Я смотрю на нее – и она, поймав мой взгляд, идет прямо к салону. Спрашивает, могу ли я ей помочь. Телефон она забыла дома.

Я подхожу к компьютеру, нахожу номера, предлагаю вызвать эвакуатор.

Она садится в кресло у моего столика. Грызет ногти, нервно смотрит по сторонам, нижняя губа дрожит.

Спрашиваю – может, кому-то позвонить? Папе, говорит. Они разговаривают по телефону. Сейчас он приедет, сообщает она.

Вспоминаю про бутылки с водой в холодильнике. Предлагаю ей – она берет. Выпивает залпом. Эту бутылку я отдавать не планировала. Она не клиентка. Но могла бы ей стать.

И в ответ ни слова благодарности. Она привыкла, что ей предлагают помощь. Это для нее само собой разумеется.

Мне не нравится, что она тут торчит, но не могу ее выгнать. Вот в чем минус работы в салоне. Любой может зайти к тебе с улицы – и ты обязана дать ему осмотреться. Даже если человека сюда занесло по ошибке. Это уже не тебе решать.

Иду к своему месту, перекладываю инструменты – делаю вид, что занята.

Слышу голос.

– Приветик!

Я уже знаю, кто это. Так здоровается только Джанет.

Докладывает мне о погоде. Пекло, пот ручьем. Я молчу.

Джанет косится на девицу с пробитым колесом, потом на меня. Она недовольна. Ей кажется, что я выбилась из графика и ей придется ждать еще час. Она всегда думает обо мне худшее. Таких людей трудно переубедить. Они видят тебя в черном цвете – и тут уж хрен отмоешься.

Показываю на кресло.

Едва Джанет садится, ее уже тянет высказаться о моем бизнесе и о том, как тут все устроено. Оглядывает меня с макушки до пят и спрашивает, не приходило ли нам в голову носить не только черное. Этот цвет, видите ли, какой-то безрадостный.

Мы носим черное, потому что сами так хотим. Я люблю одежду, которую можно просто натянуть и забыть о ней. Если где-то посадишь пятно, тебя это не парит.

Включаю наш плейлист под кодовым названием «Вали отсюда».

Прошу Джанет опустить ноги в пластиковую ванночку. Спрашиваю, устраивает ли температура. Похлопываю ее по левой ноге, и она подставляет ее мне для работы.

Джанет заливается соловьем про Реймонда. Сообщает, что это парень, который работает в том распрекрасном салоне. Тоже мне, открыла Америку. Советует заглянуть туда. Говорит, там хорошие люди. Ну да, как же.

Хочу, чтобы она уже заткнулась про них. Или хотя бы перестала нас сравнивать. Надоело слушать, как у них там всё классно. Шла бы тогда к ним и записывалась. Такое чувство, что она приходит сюда только затем, чтобы рассказывать мне, какая я плохая и неправильная, нахваливая других. Так часто ведут себя родители со своими детьми. Говорят об одном из них с гордостью и восторгом. Со стороны кажется, что в этом сплошной позитив и любовь, но на деле это хитрый способ унизить того, о ком молчат.

Я прикидываю, что сказать Джанет. Хочу, чтобы ее порвало. Потом улыбаюсь – потому что придумала. Говорю ей, что в салоне «Птичка-SPA» грибок, а хозяева молчат.

Она ахает, прижимает руку к груди. Ну прямо трагическая актриса.

Смотрю на ее пальцы. Надо признать – красивые, и работы тут будет мало, только лак нанести. Постукиваю по ногтю на большом пальце левой руки. Два раза. Легонько. Стукнешь один раз – человек не поймет, что ты хочешь сообщить что-то важное. Стукнешь три и больше – получится перебор: тебе перестанут доверять. С этим ногтем всё в полном порядке. Но я наклоняюсь к нему вплотную, щурюсь, затем отстраняюсь. Свожу брови вместе, но они не сходятся, и между ними собирается складка. Сжимаю губы, потом вытягиваю их в трубочку. И говорю ей, что вижу какой-то странный оттенок, которого я раньше не замечала.

Тебе бы провериться, добавляю.

* * *

Когда мы заканчиваем, я провожаю Джанет до двери и думаю – может, запереть? Потом вспоминаю про девчонку с пробитым колесом и ее отца, который должен скоро приехать. Оставляю как есть.

Смотрю сквозь стекло.

В паре шагов от салона – голубь, которого я утром подобрала на улице. Комок серых перьев у входа никуда не делся. Он мертв. Тут без вариантов. А рядом с ним наворачивает круги второй, живой голубь.

Голубиного языка я не знаю, но по этим кругам догадываюсь: тот, мертвый, что-то для него значил. Он чувствует, что между ними есть родство. Май вот так же кружит вокруг меня по полу каждый день.

Так я понимаю, что живая.

16

Когда мои Сьюзен возвращаются, девчонка с пробитым колесом еще сидит у нас.

Май беззастенчиво пялится на нее, но девчонка не ощущает ее взгляда. Она не из тех, кто привык чувствовать себя лишней, а если вдруг и почувствует – ждет, что другие тут же бросятся это исправлять.

Я объясняю Май, что произошло.

– И что? Чего она тут торчит? – раздраженно спрашивает Май.

Прежде чем я успеваю ответить, она бросает нашей гостье:

– Мы не автомеханики. – Голова Май ходит туда-сюда при каждом слове, как будто она клюет девчонку. Та смотрит на нее пустыми глазами – потому что не понимает нашего языка – и отворачивается.

– За ней папа приедет, – говорю я.

Май все еще разглядывает девчонку – сверху вниз, снизу вверх, – но та не чувствует ее гнева. Потом Май отстраняется и небрежно машет рукой. Уходит в подсобку, с горечью бросив напоследок:

– Хорошо устроилась. Папочка всегда примчится на выручку.

Ной и Энни заходят следом и сталкиваются в коридоре с Май. Она и не думает ужиматься в узком проходе. Занимает столько места, сколько ей надо, а обе Сьюзен впечатываются в стенку.

Май выходит в зал, замечает бутылку воды в руке у девчонки и говорит:

– Еще и воду ей дала? – Все это ей не нравится. Она подходит к нашему сокровищу, поворачивается ко мне спиной, смотрит на улицу. – И долго нам ждать ее папашу? Она потом еще и в наш туалет пойдет. Может, покормим ее заодно? О, и кроватку на ночь постелем. Красную дорожку ей еще раскатай, чего мелочиться.

Разворачивается ко мне, руки скрещены на груди.

Она не выносит, когда кто-то заходит в салон и занимает место, ни за что не заплатив. Иногда забывает, что не она тут главная. А мне это даже нравится. Она принимает всё близко к сердцу, а я могу расслабиться. Не нужно тащить всё на себе и высказывать свое мнение по любому вопросу. Она и так его знает.