Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Бизнесмен хренов! Гайки где-нибудь в гараже крутить вот так же будешь.

– Ну и буду! Уж лучше там, чем здесь. Здесь я нищеброд для них. Понимаешь, нет? Не человек. Нищеброд!

– Тьфу! – опять психанул Аверьяныч. – Для кого – для них-то? Слушай, ну, давай я тебе процент подниму. Хочешь вот прям… – Он замялся. – Вот прям пять… Нет! Десять процентов сверху положу. Начиная с этого месяца! Вот! – выдохнул он.

– Ну ты, Аверьяныч, даешь! – вскинул брови Юрка, которому была хорошо известна прижимистость старика. – Прям-таки десять?

– Н-ну!

– Да нет. – Юрка вымученно улыбнулся. – Спасибо, конечно, но… Нечего мне здесь больше делать.

– Юрка, ты горячку не пори. Расскажи толком, что случилось-то? Я же вижу – лица на тебе нет. Я, может, помогу чем… А?

– Да нет, Аверьяныч. Ничем тут не поможешь. Пойду я.

Он крепко тряхнул на прощание руку старика и, закинув сумку на плечо, вышел из гаража.

* * *

Ночью Юрка толком не спал, прислушиваясь, как, тяжело вздыхая, ворочается за стеной мать. Тоже не спит… Он еще с вечера, вернувшись домой, учуял в квартире стойкий запах корвалола. Юрка этого запаха с детства боялся: у матери всегда сердце слабенькое было. Потому планами своими, понятное дело, делиться не стал. Соврал только, что решил вроде как друга армейского проведать. Сгонять в гости на недельку-другую, по Москве погулять, то да се… Завтра, мол, с утра и поедет. Мать попросила разбудить ее, как уходить будет. Проводить хотела.

А у Юрки на сердце кошки скребли. Эмоции схлынули, и теперь в голову неотвязно лезли вполне здравые вопросы: куда едет? зачем? где остановится? Знакомых – никого. Денег, тех, что удалось скопить, хватит ненадолго. А если не получится сразу на работу устроиться? А мать? Как она тут одна?.. Под утро не выдержал. Решил ехать на первой электричке, не дожидаясь, пока мать проснется. Духу не хватит в глаза ей смотреть. Тихонько собрался и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

На улице моросило. Накинув капюшон толстовки и засунув руки поглубже в карманы, Юрка скоро пошагал по безлюдной улице, то и дело перескакивая через лужи. Проходя мимо школы, решил срезать, свернув во двор. В этой школе, которую не так давно окончил он сам, в свое время учились и Юркины отец с матерью. Там они и подружились – первая любовь, понимаешь. Где она теперь – эта любовь? Куда делась? Отец последний раз звонил, когда Юрка к дембелю готовился, про мать даже не спросил. С тех пор ни слуху ни духу. Любовь, дружба… Придумают тоже! Юрка прибавил шагу.

К школьному забору плотно примыкала стеной городская пожарная станция. Юрке вспомнилось, как в пятом классе играли они с пацанами в казаков-разбойников и залезли на крышу этой самой пожарки. Там-то их сторож и застукал. Славка, тот сразу с крыши сиганул – и драть. А Шишу, пока Юрка за трубой прятался, сторож прям за ногу ухватил, когда тот примерялся, как бы ему ловчее вниз соскочить. И такой ему допрос учинил, что Шиша сразу же всех сдал: кто, откуда, из какого класса, кто классный руководитель, подельники кто… На следующий день родителей, само собой, – в школу. Да… Вспомнив Шишу, Юрка сжал зубы.

Перейдя трассу, он прямиком направился к железнодорожному мосту. У кассы еще никого не было. Купив билет, Юрка вышел на перрон, кинул на скамью сумку и сел.

Так уж вышло, что, кроме как в армию, надолго он из города никогда не уезжал. Ну, разве что в детстве, к бабке в деревню на недельку, тут недалеко – ночь на поезде. Да в пионерлагерь летом. И всякий раз, возвращаясь домой, Юрка, завидев еще из окон поезда здание вокзала, чувствовал в груди нежное, щемящее чувство: дома… Даже когда с картошки с родителями возвращались – отцу завод землю за городом выделял, – даже тогда! Вроде как он не в получасе езды на электричке полдня картошку полол, а на другом конце страны где-нибудь несколько лет обретался. Ну а уж когда из армии возвращался, тут, уж чего греха таить, защипало в глазах.

Вот и сейчас, глядя на пустой перрон, Юрка почувствовал, как засосало под ложечкой. Он потянулся было за куревом, но передумал: электричка вот-вот подойдет. Скорей бы уж… Взгляд его упал на оставленный кем-то на скамейке журнал: потрепанный, в серой неприметной обложке, в отличие от пестрого, вызывающего глянца в соседнем ларьке. Такие журналы когда-то выписывали Юркины родители. Он взял, полистал, задержался взглядом на одной из пожелтевших от времени страниц. С журнального разворота с подборкой стихов на него смотрел молодой парень, по возрасту, похоже, Юркин ровесник, с большим изогнутым шрамом на щеке. Чем-то Юрку этот портрет зацепил. Он сунул журнал за пазуху – в электричке почитает.

Потихоньку начал подтягиваться народ. Небольшими стайками и по одному люди стекались с разных концов привокзальной площади. Вскоре отъезжающие заняли всю платформу. Казалось, что полгорода здесь собралось. Так оно, считай, и было: бо́льшая часть жителей их городка ездила на заработки в Москву. Юрка с интересом разглядывал хмурые, невыспавшиеся лица людей. Вон мужик прохаживается по перрону, искоса поглядывая на окружающих. Сильно немолодой уже, в камуфляже, с какой-то нашивкой на рукаве и на спине. Охранником, видать, где-нибудь подвизается. А вон тетки с огромными клетчатыми баулами сбились в кружок. На рынок, наверное, едут – торговать. Куда еще с такими сумищами? Стоят молча, не глядя друг на друга, не разговаривая. Да и о чем говорить? Обо всем уж небось переговорено. О мужьях-козлах, о детях-паразитах, о хозяине – каком-нибудь Гургене или Армене, который с них три шкуры дерет…

Подошла электричка. Народ оживился, начал кучковаться, примеряясь, в какой вагон сунуться. Юрка, закинув сумку на плечо, тоже поспешил к ближайшему вагону. Ухватившись за поручень, заскочил в тамбур.

Народ торопливо рассаживался, норовя занять место у окошка. У окна кемарить удобней: сел, прислонился головой к стеклу – и… до самой до Москвы.

Юрка вновь окинул взглядом сидящих в вагоне: работяги с помятыми после выходных физиономиями, бесцветные, изможденные постоянными заботами лица немолодых уже женщин и холодные, неприступные, со старательно нанесенным макияжем мордашки офисных работниц. Никто не смотрел друг на друга, не разговаривал, не улыбался. «Точно на каторгу едут», – подумалось Юрке. Ему вдруг представилась его мастерская, Аверьяныч… В груди опять предательски защемило.

Напротив Юрки уселся мужик-охранник, тот самый, которого он заприметил на перроне. Он так же, как другие, безучастно уставился в окно. Юрка представил, как стоит этот мужик целый