Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

начальник станции, видел, как комендант проверял состояние путей, стрелок, сигнализации… И в определенные часы Лунин кому-то по телефону передавал о делах станции. Федор видел, как, стоя с трубкой в руке, Александр Васильевич, горбясь, вытягивался и часто повторял: «Слушаюсь, слушаюсь»… Он умел отдавать приказания и подчиняться, умел приласкать и потребовать суровой дисциплины. Еще вчера при встрече Лунин обнимал и целовал и сам растрогался до слез, сегодня, пристально осмотрев Федора в воинском наряде, сунув под ремень пальцы, заставил подтянуться туже.

Федора многому научил красноармеец, дежуривший у вагона коменданта, когда они с Надеждой пришли с озера. И Федор преобразился в несколько дней. Воспоминание об отце подымало ненависть, все происшедшее на острове заставляло неустанно учиться воинскому делу. Однажды, разговорясь с Луниным, Федор должен был согласиться, что умереть в бою проще всего; для победы же нужно многое знать и все время готовить себя к этому. Он чувствовал, что впереди еще много будет испытаний и невзгод, но знал — перенесет их. Из сильного, но неуклюжего деревенского парня быстро вырастал подтянутый, стройный боец. Десяток охранников спал также в вагоне Лунина. Для Надежды отвели отдельное купэ.

Надежда освоилась с формой и оружием непостижимо быстро. Федор еще раздумывал, как нужно носить форму, как ходить, как стоять на посту, как производить смену караульных. Надежда как надела шинель, подтянулась, повернулась на каблуках, отбила шаг — лихой боец да и только, никто бы не подумал, что час тому назад она была в платье и заплатанном пальто, потертом канатами крыльев невода. Как влитая в воинскую форму, цветущая, радостная, явилась она перед удивленными Луниным и Федором. Лунин встал перед Надеждой и торжественно поблагодарил ее за отличный внешний вид, а Федор отчасти позавидовал. Ему и ношение формы давалось с трудом. Винтовку она взяла в руки смело и очень ловко вложила в магазинную коробку патроны.

— Готов молодец! — восхищенно воскликнул Лунин. — Прицел, курок, огонь — и одним гадом меньше.

— Есть, одним гадом меньше! — ответила Надежда.

Но странное дело: Федору было жалко Надежду. Казалось, что ей тяжело стоять на посту, страшно, опасно, холодно, хотелось заменить ее, как-нибудь облегчить ее службу… Он несколько дней ходил сам не свой под влиянием этого чувства жалости. Сказал об этом ей. Она ласково улыбнулась и поцеловала его.

— Жалеешь! Любишь, мой милый! — и вновь поцеловав, уже строго добавила: — Только брось это, жалеть… И мне тебя жалко… Не время жалеть-то. После, после пожалеем друг друга.

Они дежурили в разное время и виделись урывками. Отболевшее чувство жалости уже вспоминалось смутно, неожиданно вспыхнуло чувство ревности. Чудилось, что в часы, когда Федор был на посту ночью, в вагоне творится самое плохое. Федор нервничал, мучился догадками. И случилось так, что входя в вагон, Федор застал Надежду, отчитывавшую одного из парней-охранников.

— Запомни, — сердито говорила она. — Я с мужиками в лодке с детства. Привыкла, не боюсь. Я не монастырская дева-смиренница, пальцем тронь — заплачет. Так двину, что долго чесаться будешь… Да видно тебе еще невдомек, как надо советскому гражданину на женщину смотреть. Придется сказать товарищу Лунину, чтоб научил воспитаннее быть. А то тянется облапить, как козел душной… Иди лучше умойся, дурь-то и пройдет.

Надежда, наверное, многое еще сказала бы парню, если бы не заметила в конце вагона вошедшего Федора. Завидев, как лицо его побледнело и передернулось, она торопливо подбежала к Федору.

— Только не вмешивайся! Не ты, а я должна беречь свою честь бойца…

Это была такая правда и так горячо сказано, что Федор точно обжегся словами Надежды. Из чувства, взаимной привязанности, ласковой преданности, тихого томления, когда-то возникших на гуляньях, сейчас вырастало крепкое чувство дружбы, беспредельного доверия. Федор смотрел теперь на Надежду, как на верного, надежного товарища.

Прошло недели две. Федор в свободное время много читал. Газет, книг у Лунина оказалось большое количество. Но Надежда за книги не бралась, и это печалило Федора.

Придя с дежурства в вагон Лунина, Надежда сбрасывала шинель, переодевалась в старое платье и начинала наводить порядок: скребла и терла лавки, мыла пол, стирала, варила похлебку, кипятила воду. Потом снова переодевалась в солдатское и не отходила от Лунина, готовая бежать в любую минуту с поручениями. Она ходила в село с депешами, на телеграф, ожидая новых вестей, поджидала газеты. Читала она мало. Однажды Лунин дал ей брошюру. Она повертела в руках и возвратила.

— Мудрено… Голова кругом идет… Ко сну клонит.

— А учиться придется, девушка, — ответил Лунин.

Он рассказал ей о своей работе на заводе, о подпольных кружках, о тюрьме. Лунин был старым питерским рабочим, знал Ленина, Сталина, Свердлова, встречался с Бабушкиным.

— Везде учились… Нельзя без этого.

— На словах я понимаю… По книге — тяжело.

— Вот кончится война и будешь учиться и на словах и по книге. Есть такие учителя, которые расскажут, точно положат в голову.

И он говорил об университете, институтах, музеях.

Надежда жадно слушала его. В голове ее сверкала мысль: «Все это еще далеко, там, где она не бывала. Будет ли?.. Мир велик, богат. Она еще ничего не видела. Жила на острове, теперь живет в еще более глухом месте — кругом лес».

— Значит, много же там? — спросила она.

— Чего?

— Ну? — засмеялась она. — Да и не знаю чего! Может, и не высказать. Ну, всякого простора для людей, У нас, ведь, у рыбаков, научат сети вязать, лодкой управлять — и все. Больше и знать ничего не надо. Тяни, потягивай!..

— Да, да, — убежденно сказал Лунин. — Окончится война, простора для трудового люда много будет. Наши дни начались!

Он не договорил. Вбежал Федор.

— Товарищ Лунин! Талабский отряд перерезал линию, занял соседнюю станцию. Наши отступают сюда.

Лунин без шинели, в одной гимнастерке побежал на вокзал. На телеграфе он узнал, что красные разбились на две группы: одна отступала к Псковскому фронту, другая отошла в направлении Гдова. Не было сомнений, что белые обрушатся всей силой в Псковском направлении, чтобы, перейдя фронт, соединиться со своими.

Когда Надежда вышла из вагона, она увидела то, что ей давно хотелось видеть. Станция кипела людьми. Пришел воинский состав с севера, это и были отступившие красные. В вагонах дымились кухни, красноармейцы мылись у водонапорной башни. Шум и грохот будоражили станцию.

Надежду послали в соседнее село с депешей: приказывалось мобилизовать всех коммунистов и комсомольцев и к вечеру прибыть на станцию. Вечером Надежду встретил возбужденный Федор.

— Революция!.. Революция… — говорил он.

— Какая, где?

— В Германии революция. — Он указал на заголовки в газете. — Белякам крышка. Они немцами дышали. — Он обнимал ее и трепал волосы.