Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Вошла Мария Романовна, посмотрела бочком на племянника и сказала со вздохом:

— Схудав як…

Горпиненко пояснил:

— Там нагулюваты не приходится.

— При чем здесь Катя, при чем здесь Микола… — оказал Лапидус. — Там — война! У Горпиненки отобрали хлеб всего урожая и раздавали его — это называется — беднейшему крестьянству… Понимаете? Пьянки! Драки!

— А почему у них отобрали хлеб? Что за вздор?

— Потому что они — кулаки!

— Как это — кулаки? Это трудовая семья, которая на законном основании…

— Юлия Семеновна! Мне трудно с вами говорить. Какие основания? Есть хозяйства, в которых хлеб растет, и есть хозяйства, в которых ничего не растет… Вот вам все основания… Я никогда не думал, что подсолнечник так горит. Ну конечно — это же масляничная культура!.. Когда Горпиненко сократил ради подсолнечника десятину пшеницы — партийная ячейка увидела в этом прямое пособничество империалистам, которые готовят войну и ждут не дождутся, когда в Советском Союзе сократятся запасы хлеба! Вы понимаете что-нибудь? Это же — идиоты, вооруженные наганами! Они подожгли подсолнечник… Они избили Богдана… Дети это видели…

Мальчик спал мертвым сном и даже будто не дышал. Юлия Семеновна вскочила, бросилась к нему.

— Нет, нет, — сказал Лапидус, — это было еще осенью… Богдан уже поправился… Если это будет продолжаться — наступит голод…

— Так не будет продолжаться, Исаак Израйлевич! Это — типичные перегибы на местах! Партия берет курс на коллективизацию, на плановое ведение сельского хозяйства! Мы должны превратить отсталую аграрную Россию в индустриальную страну!

— Да-да… Должны… Мы — должны… Я пойду, Юлия Семеновна… У меня здесь — приятель (усмехнулся) по Симеизу…

— Да, Исаак Израйлевич! Как ваше здоровье?

— Здоровье? Ничего — здоровье…

— Я очень огорчена, что вы меня так быстро покидаете… Кланяйтесь вашей милой Кате. Я ей непременно напишу…

28

Реальное появление сына столкнуло Юлию Семеновну с реальными заботами. Там, в губернском городе, была Павловна, которая вынянчила его. Здесь не было никого. Юлия Семеновна подумала прежде всего о Наташе Толкачевой, которая должна была решить — как быть с ребенком, куда его девать, как за ним ухаживать.

Но все решилось само собою. Появление ребенка в доме почему-то весьма заняло соседей. Старики оживились, и уже на следующий день Ваня отправился к деду Васе смотреть инструменты и рассказывать, как он сидел на тракторе и как за трактором летают птички и садятся на распаханную землю:

— Там же червячки! Они их — раз, раз — и уклюют!

И показывал, как именно птички клюют червячков, не боясь, что трактор рычит (рррррр) и из трубки вылетает дым (пах-пах-пах).

— Мы его в артель приняли, — сказал Юлии Семеновне старик, — вырастет — слесарем будет…

Юлия Семеновна обрадовалась и сказала:

— Поскольку вы его приняли в артель, он должен внести свой пай.

Старик снисходительно принял деньги, пересчитал, сказал — много, столько не съест, но сдачу не отдал.

Возле храма Христа Спасителя всегда гуляли дети с няньками.

Через некоторое время после того, как все решилось само собою, Юлия Семеновна увидела сына, сидевшего за столом и внимательно что-то рисовавшего. Она подошла, чмокнула его в макушку, мальчик даже не обернулся. Юлия Семеновна всматривалась — что нарисовано — не могла понять. Ей показалось, что мальчик просто пробует цветные карандаши (презентованные Наташей) — исчерчивал без смысла бумагу.

— Что ты рисуешь?

— Уют…

— Какой уют?

— Ну, там очень уютно…

Слово, весьма странное для семилетнего мальчика, насмешило Юлию Семеновну:

— Как это — уютно?

Мальчик поднял голову:

— Ну, понимаешь — ни темно, ни светло, ни громко, ни тихо и вокруг — огоньки. Желтенькие, зелененькие, красненькие…

— Почему — огоньки?

— Ну, мама, как ты не понимаешь? Свечки такие! И мы тоже зажгли свечку!

Юлия Семеновна вмиг поняла, что старуха водила мальчика в церковь. Поняла, возмутилась и тотчас решила выйти к старухе. Но не вышла. Со старухой нельзя ссориться. Умиротворение исходило от мальчика: соседи как бы освободили Юлию Семеновну от забот. Он был тих, не шалил и как бы освобождал от себя мать. Юлия Семеновна снова поцеловала его в макушку, пахнущую перьями. Ей нравился этот запах. Она где-то прочла, что дети пахнут, как воробьи, и почему-то сейчас вспомнила об этом.

— Сегодня к нам в гости придет один замечательный человек. Германский коммунист. Он к нам бежал из Германии.

— Он обдурил буржуев?

Юлия Семеновна улыбнулась.

Вечером пришел Карл Краузе с Наташей Толкачевой.

— Расскажи, как ты обдурил буржуев, — сказал Ваня.

Карл Краузе рассмеялся искренне и счастливо, подхватил мальчика под мышки и поднял.

— Кто тебе сказал, что я обдурил буржуев?

— Мама.

— Ну, раз мама сказала, значит, так оно и было! Обдурил!

— Как же они тебя не заметили? Ты же очень высокий!

— А я притворился столбом! Буржуи идут, а я стою как столб. Они думают, что я — столб, и не замечают!

— Они дураки?

— Если бы ты был буржуем, ты бы меня тоже не заметил.

— Хорошо, что я не буржуй.

Наташа Толкачева впивалась глазами в глаза Юлии Семеновны, будто хотела внушить: они подружатся, вот увидишь!

— Ты — сводня, — тихо сказала ей Юлия Семеновна.

— Он не так обдурил буржуев, — сказал мальчик. — Я знаю, как он обдурил.

Когда Краузе явился в следующий раз, Ваня показал ему свой рисунок. Фигура в фуражке, которую он перерисовал в буденовку, держала в протянутой руке не то наган, не то маузер. Фигура стреляла в лоб другой фигуре — почему-то лысой с нарисованным поверх лысины цилиндром. От дула до лба тянулся пунктир, и на конце пунктира изображена была пуля, упирающаяся в лоб. Под стреляющей фигурой было написано «пралитар», под целью — «баржуи».

В семь лет Ваня плохо писал и читал. В будущем году ему — в школу. Как он проживет этот год, Юлия Семеновна старалась не думать.

29

В середине апреля на собрании московского партактива Коба сказал:

— Нет в мире таких крепостей, которых не смогли бы взять трудящиеся, большевики.

Слова эти год назад сказаны были статистиком Струмилиным, сказаны, чтобы подольстить большевикам. Некоторые коллеги пошучивали над Струмилиным: не чересчур ли предан без лести? Но оказалось — не чересчур, а ровно в меру. Ибо повторенные генеральным секретарем слова сии вмиг засияли как лозунг широких масс.

Троцкого выслали в Алма-Ату (бывший город Верный), Раковского, Пятакова, Преображенского — в Сибирь. Они мешали объединению Центрального Комитета.

Коминтерновцы считали не без резона Всесоюзную Коммунистическую партию большевиков — кормящей матерью мировой революции. Борьба за влияние в Центральном Комитете, освобождение его от оппозиционеров пронизала