Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Сергей Михайлович узнал Юлию Семеновну, однако с учтивой деликатностью ждал — не угодно ли будет даме узнать его первой. Тем более Юлию Семеновну сопровождал какой-то высокий господин в черном костюме.

Юлия Семеновна остановилась перед Суровцевым, улыбнулась и протянула руку:

— Добрый вечер, Сергей Михайлович.

Сергей Суровцев тоже улыбнулся:

— Вы по-прежнему прекрасны… Позвольте вам представить моего сына, о котором я когда-то вам говорил… Миша! Это — Юлия Семеновна, комиссар нашего полка…

Отрок поклонился по-офицерски, точь-в-точь, как кланялись только что на сцене, — то есть резко ткнув подбородком в горло. Нет, нет, Юлия Семеновна могла быть совершенно спокойна: Сергей Суровцев никогда не говорил сыну, что она арестовала его в восемнадцатом году за недооценку пролетарского героизма.

Петренко улыбался до ушей простецки, добродушно и искренне. Нет, нет, он не вспомнил, как дал наган с одним патроном ротмистру, которого велела высечь комиссар полка.

То была совсем иная жизнь, уже прожитая, а потому неопасная. О ней можно было вспоминать, можно было воображать себя в ней, толковать ей подробности или не толковать их вовсе. Да, да это действительно была жизнь других людей.

— Я видела наших, — сказала Юлия Семеновна, выискивая связь с той жизнью, — товарищей Гудзя и Горпиненко…

— Как же, — все улыбался Петренко, — крестьянствуют, известно…

— А это — товарищ Краузе из Коминтерна…

— Вы на этих комсомольцев не смотрите, — сказал Петренко, — они бузотеры… Конечно, погоны рассматривать не приходится, но не в погонах суть… Были и погоны, а революция все одно получилась…

— Миша, — спросила Юлия Семеновна, — а вам нравятся погоны?

Отрок в свои тринадцать лет выглядел пятнадцатилетним. Он покраснел и посмотрел на отца. Сергей Михайлович сказал ему строго:

— Спрашивают тебя — отвечай по разумению.

— Нравятся, — сказал отрок.

«Часть, покрывшая себя позором, должна быть немедленно расформирована», — вдруг четко вспомнила Юлия Семеновна слова Суровцева из восемнадцатого года.

Разговор не получался.

Когда Юлия Семеновна шла с Карлом Краузе из театра, он спросил:

— Вы были комиссаром полка?

— Была…

— Я вами восхищаюсь!

— А я удивляюсь вашему знанию русского языка.

— Кто эти люди?

— Сергей Михайлович был поручик царской армии, а Петренко — его ординарец, денщик.

— Но теперь они оба — насколько я понял — офицеры или даже генералы…

— У нас это называется — командиры.

— А почему мальчику нравятся погоны, как вы думаете?

— Он еще ребенок… Надо думать, отец хранит Георгиевский крест, хотя и косит орден Красного Знамени…

— Да-да, жизнь очень сложна… Военные не политики… Они служат присяге… Я думал об этом… Мне нравится товарищ Суровцев и товарищ Петренко… Это пример неразработанного в теории классовой борьбы казуса: офицер и денщик теперь оба — красные командиры. Представители двух враждующих классов объединены общей присягой. Все-таки отношение к средствам производства касается только рабочего класса и класса эксплуататоров… Армия переходит на сторону одного из классов… Это — интересно… Об этом и пьеса…

Карл Краузе говорил увлеченно, Юлия Семеновна не слушала его. Праздник кончился. Она думала не о классах, а о Ваничке, о том, что пора и честь знать — забирать его домой, а дома, собственно, кет, и как она будет с сыном, Юлия Семеновна не могла вообразить…

26

Люди, которые плавали в полемике как рыба в воде, несомненно, вызывали в Кобе неприязнь. Эта неприязнь шла от многого. И от того, что он терялся в поисках эффектного ответа и от того, что долго думал, прежде чем подобрать нужное слово. И от того, что не каждое слово можно пустить с языка. Победу в споре нужно одерживать раз и навсегда. А для этого ее следует готовить постепенно. Все эти полемисты выдавали себя, они увлекались и даже кичились своим острословием. Они горячились. Они показывали фокусы. Обставлять их в открытом сражении он не решался. Поэтому он молчал и предпочитал присоединяться к блестящим полемистам. Но он понимал, что и самому нужно иногда показать себя хорошим бойцом.

Он это делал серьезно, без цирковой мишуры. Вопросы — уж если нельзя без них — пускай задают письменно. Потом будет перерыв, и он в них разберется, классифицирует и ответит на те, на которые считает нужным. Горячность аудитории спадет за время перерыва. Кто потребует, чтобы он отвечал на все записки?

Однако были вопросы, на которые он любил отвечать.

Он любил отвечать на вопросы, которые задавал сам себе. Потому что он лучше знал, какие вопросы нужны для дела и какие ответы ждет народ.

Он стоял на трибуне, и перед ним лежали листки доклада, который он уже начал читать.

Он смотрел на сидящих в зале, сузив пухловатые веки. Морщинки от уголков глаз ровненько тянулись над нестарыми скулами, легко побитыми оспой. Рябинки были мелкими, нечастыми.

Он налил воды из графина и долго пил, а они сидели и ждали. И он поглядывал на них вдоль граненого стакана через суженные пухловатые веки.

Потом он поставил стакан, провел по усам большой фалангою указательного перста и улыбнулся:

— Приходит на намять недавний случай… Один товарищ — уполномоченный Цэка, скажем, в Казахстане, разговаривал с крестьянами. Этот товарищ доводил до их сознания необходимость отдать Советской власти хлебные излишки. Крестьяне в основном относились вполне сочувственно к этой важнейшей задаче. Но вдруг один крестьянин выступил вперед и сказал: «А вот ты спляши передо мною, тогда я тебе дам пуда два хлеба…»

Она вспомнила притчу о каком-то кутаисском купце, которую Коба рассказывал, когда умирал Егор.

В зале загудели. В президиуме заскрипели стулья.

— Сволочь! — четко и страстно сказал Каганович и истово посмотрел на него. Глаза Лазаря округлились голодно и зло.

Зал негодующе ерзал.

Он ждал, пока они успокоятся, эти люди, которым предстоит ликвидировать кулачество как класс. Он не прерывал их справедливого гнева. Он только добавил, чуть повысив голос:

— У кого хлеб, товарищи, тот диктует.

«У кого хлеб — тот диктует», — повторила про себя Юлия Семеновна и с облегчением подумала — как это просто и ясно! Но представители пролетарской диктатуры выпрашивали хлеб там, где должны были отобрать! Что это — интеллигентская нерешительность или хуже? Пет, он не выпрашивал, это видит каждый. Потому что диктатура — это как раз и есть та самая власть, которая не просит, а приказывает и не выпрашивает, а отбирает. Диктатура сама может дать и может не дать — в зависимости от того, кто и как ее просит.

Коба ездил и сам на хлебозаготовки, но