Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Когда он ушел, она открыла коробку.

В коробке находился розовый апплицированный пеньюар. Это был даже не фильдеперс, это было что-то невообразимо далекое, бесследно исчезнувшее из обихода. Юлия Семеновна приложила к плечам пеньюар, и он развернулся тихим облаком, будто из ничего, будто из одной далекой памяти. Она кинула его на пустой матрац, и пеньюар долго оседал, колыхаясь пленительной томливой невесомостью. Подол, промереженный и тканный светлыми листьями, опустился к выщербленному паркету, прикрыв ножку матраца.

Юлия Семеновна вынула из коробки короткую комбинацию и почувствовала на вес, что она тяжелее пеньюара. Комбинация легла на матрац враз, она была плотнее, и листья на ней были атласными или еще какими-то, она не знала, какими. Она посмотрела на грудь комбинации, подвязанную розовой ленточкой, и вмиг поняла, что это — ее размер. Как он точно угадал, мерзавец! Юлия Семеновна и сама порозовела. Извлечение из коробки превратилось в игру, как в детстве. Что там еще? Лиф! Прозрачный, тюлевый, что ли? Нет, это не тюль! Это какой-то газ, уплотненный на этих местах. Юлия Семеновна покраснела, но покраснела рано, потому что под лифом находились такие же штанишки, тоже газовые и тоже уплотненные, где нужно.

Она присела на стул и почувствовала какую-то странную тоску. Она держала в руках штанишки, зная, что это — ее размер, и не решаясь примерить. И то, что она не решалась их примерить — не к чему, незачем и не для чего, — утяжеляло ее тоску, и она чувствовала, что сейчас разревется, как маленькая.

Как маленькая. Что там еще в коробке? Лиф! Опять лиф, но — плотный, как будто утепленный. И штанишки такие же плотные, как лиф. Слезы так и не появились, тепленькие штанишки почему-то развеселили ее. Теперь, кажется, все! Нет, не все! Вот еще небольшой футляр.

Юлия Семеновна взяла в руки черный, мягкий, из какого-то небывалого материала, футляр и поняла, что это — духи. Она почувствовала далекий неуловимый запах, будто тек он из памяти, в которой вдруг ожил. Возле застежки она прочла два слова, вытесненные мелкими золотыми буквами: «Лориган Коти». Она надавила застежку, футляр открылся, как орех. В нем лежал мешочек, сшитый из куньего меха, — мех она узнала сразу, — а в мешочке — граненый и оберегаемый, как брильянт, флакон.

Теперь было все.

Юлия Семеновна пошла в ванную комнату разжигать калорифер. Там лежали пакеты с древесным углем.

Надорвав пакет и мгновенно вымазавшись в черное, Юлия Семеновна стала засовывать в калорифер звонкие обломки древесного угля. На пакете было написано в стихах:

Крепкий звонкий уголек

Рацер вам достать помог.

Нэпман-стихотворец держал свои склады на европейский лад: уголь для самоваров продавал в крафтмешках с фирменным знаком, похожим на герб.

Теплая вода наконец появилась…

Юлия Семеновна вышла из ванной, закутавшись в махровую простыню. В квартире не было никого, можно было не стесняться. Пять лет с Ивановым приучили ее к жизни без соседей. Как-то будет дальше?

Выщербленный паркет с втертой в трещины грязью был все-так» по-своему чист. Старуха соседка терла его ежедневно.

Юлия Семеновна скинула простыню и увидела себя и зеркале шифоньера. В комнате было прохладно, но она все-таки рассматривала себя, наклоняя к плечу голову, обвязанную вафельным полотенцем, как тюрбаном. Она сдернула тюрбан, и сухие волосы рассыпались по плечам — за спину, на грудь, легко щекотнув соски. Нет, она не острижется, как теперь принято, под мальчика. Она погладила волосы — были все-таки влажны на концах — и почувствовала, что холодно.

— Проверим легкую промышленность! — сказала она зеркалу и подмигнула.

Она стала одеваться, глядя в зеркало, вглядываясь, как сгибается бедро, как просовывается нога, как эти нежданные обновки облегчают бедра. Обновок было много, ими можно было заниматься долго. Она надевала их и снимала, чувствуя неведомую ей прежде сладость раздевания. Она называла обновки про себя — летними и зимними. Все они были впору, прилегая и обтягивая талию, уютно и вызывающе. Она старалась рассмотреть себя со спины, закладывала руки за голову, чтобы увидеть, как поднимается грудь, и приседала, чтобы почувствовать ткань всеми изгибами. Она уже видела себя в зимнем, в летнем, в комбинации, без комбинации, а впереди еще был пеньюар, который тихо нежился на матраце, и сквозь сползший невесомый подол угадывалась самодельная деревянная ножка матраца.

Сняв с себя все, она надела лодочки от Зеленкина, осторожно сунула руки в пеньюар, как в теплое облако, и тихо засмеялась своей догадливости — быть нагой, на высоких каблуках. В пеньюаре было тепло и пышно, от него тревожно тянуло лориганом. «Мерзавец, — тихо смеялась Юлия Семеновна, — какой мерзавец!»

И вдруг кинулась в холодную постель, содрогаясь от плача. Под тяжелое ватное одеяло. Не сбросив лодочек.

24

Вторая половина двадцать седьмого года показала, что кинутый два года назад бухаринский лозунг «Обогащайтесь! Накапливайте!» выходит боком пролетарской державе.

Троцкистские демонстрации против единения центрального комитета шумели на улицах городов, и то, что сам Троцкий за свою фракционную деятельность был выслан из Москвы в Среднюю Азию, добавляло жару оппозиционерам— верните Троцкого! Надо было кончать с оппозициями. Надо было собрать расползающуюся жизнь в единый кулак пролетарской диктатуры.

Война мерещилась все явственнее. Мужик прятал хлеб. Хлебозаготовительные конторы состязались друг с другом — кто попроворнее выманит, выпросит, выберет зерно.

Но мужик своевольничал, и одно оставалось: отбирать, как в восемнадцатом году, перед лицом нависающей войны — крестового похода империализма против республики рабочих и крестьян.

Внешний враг — империализм, капитализм, буржуазия — объединялся с врагом внутренним — оппозицией.

Товарищ Сталин сказал прямо и ясно для любого пролетария:

— Вырвать у крестьян их страховые запасы!

Бедняки оживились: спохватилась все-таки Советская власть! И надо защищать ее от троцкистских и зиновьевских оппозиций! Хватит разговоров! За горло куркуля!

И снежном метельном декабре двадцать седьмого года собрался Пятнадцатый съезд партии…

* * *

С трибуны ушел незнакомый Карлу Краузе деловой человек. Он обстоятельно и неторопливо рассказывал, как у них в Сибири антисоветские элементы великолепно чувствуют, что руками Зиновьева и Троцкого в дверь партии и пролетарской диктатуры застучалась мелкобуржуазная демократия.

Карл Краузе и сам знал, что мелкобуржуазная демократия дробит усилия рабочего класса. Она не дает пролетариату сосредоточить свою волю. Она приводит к власти болтунов, которым нет дела до нужд народа. Карл Краузе знал, что парламентские говоруны — профессиональные дискуссионеры, это — первая когорта контрреволюции. Именно мелкобуржуазная демократия выгородила националистов в Мюнхене, кинув в тюрьму какого-то Гитлера. Карл