Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Что вам нужно? Кто вы? Вы что — следите за мной?

— Слежу, — простодушно сознался он, держа в руке коробочку, — честное слово, слежу, товарищ Иванова, но ведь моя слежка не причинила вам зла, правда?

В другой руке его появился маленький букетик цикламенов:

— Товарищ Иванова! Не сердитесь на меня, пожалуйста… Я бываю в Москве наездами и всякий раз думаю — а вдруг встречу вас… И запасаюсь цветами.

Юлии Семеновне вдруг сделалось необыкновенно весело. Она взяла букетик, приложила к лицу и вдохнула ликующий запах чистого тающего снега:

— Вы — цветочник?

— Нет. Я — Главтекстиль, Питерское отделение, легкая промышленность. Меня зовут Николай Николаевич Мережко… А вас зовут Юлия Семеновна, но я не смею вас так называть потому, что мы с вами не знакомы…

— Считайте, что мы знакомы…

Юлия Семеновна не отнимала букетика от лица.

— Позвольте вас проводить…

— Проводите. Это — недалеко… Вы, i насколько я поняла, давно знакомы с нашим Бирюковым?

Мережко обрадовался разговору:

— Это — еще гражданская!.. Я себе даже удивляюсь! Как это я был обмотан пулеметными лентами, когда я — типический красный коммерсант.

— В чем же ваша коммерция?

— Я покупаю оборудование для нашей легкой промышленности! У нас будут прекрасные фабрики! В следующий раз, если позволите, я вам расскажу! Через три часа мой поезд, и я просто не успею похвастать…

— Хорошо, Николай Николаевич. Я буду ждать…

Он внезапно отшагнул от нее:

— Нет… Вы — правда…

Он проводил ее и простился, не посмев коснуться руки, даже когда отдавал немецкую коробочку.

И вдруг, совершенно не понимая зачем, она сказала:

— Пойдемте, я вас напою чаем в дорогу.

Сказала и — пожалела. Но он воспринял приглашение так же просто, как передавал ей букетик или коробочку.

…Зубы у него были большие и белые, узкие глаза веселились, от уголков тянулись длинные морщинки.

Он был чем-то похож на Егора — то ли белозубием, то ли бесстрашным лицом, а скорее всего, той недоступной загадочностью, которая была присуща этим новым людям — пролетариям, перешагнувшим вековую черту и явившимся во всем блеске победного веселья, бесконечной уверенности и лукавого простодушия.

Эти люди росли у нее на глазах, и никто уже даже не мог себе представить их вчерашнего мастерового, посадского вида. Когда она десять лет назад увидела Шляпникова, красивого, элегантного и даже пахнущего одеколоном, она почувствовала, что ревнует его к Коллонтаихе — к этой высокомерной барыне, которая была к тому же еще и старше его лет на пятнадцать. Коллонтай переговаривалась с ним по-французски, будто они — люди одного круга, но в произношении Шляпникова чувствовалось, что язык он осилил не при помощи бонны, а как оружие классовой борьбы. Юдифи доставляло удовольствие ощущать разницу между языком этой старой манерной рафинэ и языком молодого истинного пролетария.

В глубине души она сознавала, хотя и старалась не сознавать, что бросилась к Егору не без влияния этого заразительного примера. Она вычеркнула тонкого слабодушного Павла раз и навсегда, как отбросила старый отживший мир, в котором она выросла и который решила сокрушить. Егор смеялся, спрашивая: когда ты чувствуешь классовое раскаянье? Не тогда ли, когда я тебя топчу? У них были другие шутки, у этих людей, острые, крепкие, неприличные, беспощадные к своей привлекательности…

Мережко посмотрел в упор откровенно и бесстрашно:

— Черт возьми! Вы умопомрачительно красивы! Это — недопустимо! Нельзя быть такой красивой! Нельзя!

Он говорил искренне. Она знала, что красива. Но всякий раз, когда она слышала о своей красоте — вот так, с глазу на глаз, — Юлия Семеновна чувствовала странную неловкость, стеснение и даже беззащитность. Это чувство придавало ее заячьим глазам выражение удивленной невинности, от которой (она это тоже знала) мужчины ошалевали.

— Николай Николаевич, — с вызывающей беззаботностью начала она, — давайте говорить о легкой промышленности…

Дальнейшее произошло молниеносно. Он охватил ее железным обхватом, пытаясь закрыть губами ее рот. Они были почти одного роста. Егор был длинен и Павел тоже, она вытягивала шею, чтобы отвечать на их журавлиные поцелуи. Крепкие бритые губы находились рядом — это и занимало ее новизной. Впервые «он» был небольшого роста. Тянуться не надо было. Губы его были везде, вокруг нее. Она отворачивалась, но все равно наталкивалась на них. Она через силу старалась продолжить вопрос, но слова таяли в голове, и она уже не помнила, что хотела спросить, да и хотела ли.

Он настигал ее безучастный рот, но поцелуи его никак не соответствовали железным объятиям. Он мягко выпрашивал губами послушания, будто умолял не вертеть головою. И она — будь что будет! — остановилась. Железные руки дрогнули, но она сама прижалась к нему и взяла в ладони его голову.

Он не валил ее, он будто боялся оторваться от нее, и она сама чувствовала, что при первом же резком движении все исчезнет, а что — «все»?

Ноги ее были тяжелы.

И вдруг она вспомнила, как Егор, стаскивая с нее панталоны на тугих резинках, впивавшихся в тело, кричал весело и победно:

— Фильдеперс нам нужен! Как въелась!

И целовал следы резинок.

Она была сейчас в этих ужасных панталонах.

— Николай Николаевич, — мягко отвела она рот, — так как же у вас с легкой промышленностью?

— Идите к черту! — отпрянул он, и она узнала в его возгласе Егора.

Волосы Мережки были мягки и рассыпчаты, лицо твердым и, как ей казалось, озлившимся. Еще бы не озлиться! Может быть, надо было не про легкую промышленность, а про жену? Как поживает ваша жена, Николай Николаевич? Нет, это было бы сверх игры — пошло и даже подло. Он стоял перед нею, как нашаливший, а она улыбалась, будто ничего не было…

22

Призрак войны, постоянно витавший над новым невиданным государством рабочих и крестьян, стал приобретать ощутимые черты.

Сельские грамотеи читали, как запретный, старый (еще позапрошлого года) партийный журнал, где сказано было о нешуточном нашем международном положении. Полостнов в своей чайной надевал очки в железной оправе, перемотанной нитками, и читал внятно, тревожно:

— «Многое говорит за то, что передышка, которую Советские республики получили с конца одна тысяча девятьсот двадцать первого года, когда был разбит последний ставленник контрреволюции Врангель и была закончена русско-польская война, — что эта передышка близка к концу и что рабочему классу Советского Союза предстоит новый период тяжелых испытаний. В центр международных событий встают планы единого фронта капиталистических стран и их нового крестового похода на СССР…»

Зачитанный, обтрепанный, засаленный журнал шелестел, как малый