Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

* * *

Исаак Лапидус был женат не на моавитянке и не на агарянке, что еще было бы туда-сюда. Он был женат на филистимлянке, — на русской голубоглазой румяной красавице с косою желтой и толстой, как сноп. К тому же она еще была поповной.

Те, кто не знали семейной жизни Лапидуса и вдруг узнавали, бывали сражены наповал. Этот толстогубый краснокожий иудей со скулами, подкрашенными нездоровой туберкулезной краснотою, с лиловатым мясистым носом, выцветшими небольшими глазами выглядел рядом со своей женою как полная несуразица, как этническая нецелесообразность, как ничем не оправданный казус.

Лапидус это знал и чувствовал горделивую вину.

Юлия Семеновна еще больше удивилась, когда узнала, что жена Лапидуса была той самой родственницей Горпиненок, которая за хлеб и угол работала в семействе.

Звали ее Катерина, Катя.

Лапидус увел свою Катерину странно, не помышляя ни о любви, ни о женитьбе. Она хотела учиться, но для дочери служителя культа это было невозможно. Лапидусу стало жаль ее. Он сказал, что нужно поступить работать на шахту, чтобы иметь стаж, и устроил ее на шестой-бис в общежитие, чтобы она затерялась в общей массе. На шахте это было проще всего.

— Будешь писать, что отец твой — служащий.

— Как же? — испугалась Катерина.

— А будешь бояться — ничего не достигнешь…

Раз в неделю она приходила к Лапидусу убирать его холостяцкое жилье. Он доставал ей учебники и, наконец, устроил на курсы медицинских сестер.

— Почему тебя потянуло в медицину? — удивился он.

— Так у вас же — чахотка.

— Здрасьте! При чем здесь моя чахотка?

— Так вас же лечить надо!

— Во-первых, меня вылечит Советская власть, а во-вторых— тебе-то что?

На этот вопрос Катерина не отвечала.

Однажды Лапидус приехал домой из очередной командировки и сразу почувствовал неладное: дом был тепл и обжит.

— Я тут себе койку поставила, — сказала Катерина. — А то мне неудобно ездить с шестой-бис.

Лапидус обрадовался. Он всегда радовался, когда кому-нибудь становилось удобнее. Но радость была недолгой. Он спохватился:

— Ты что? Заразиться хочешь? Марш отсюда!

— Так я ж в другой комнате, — сказала Катерина.

— Во-первых, это не имеет значения — все равно контакт. А во-вторых, не будь дурой.

— Не я дура, а вы дурной, — сказала Катерина. — Я вам выварку воды нагрела. Мойтесь.

Получив дурака, Лапидус впервые посмотрел на Катерину другими глазами. И он увидел белотелую деву с ясными синими очами, как у куклы. Он увидел ее толстую косу, которая мощно текла из-за затылка через плечо но левой груди и падала вниз до живота, не касаясь его, а колыхаясь в воздухе. Лапидус увидел ее лядвеи, круглые и твердые, как пшеничные паляницы, и ее рамена, которые были нешироки, но так же мощны, ибо легко выдерживали тяжесть персей.

Когда Катерина почувствовала, что он смотрит на нее небывалым ранее взором, она уперла левую руку в бедро, а правой взялась за косу, которая едва поместилась в ее кулаке. Она держала косу, будто готовясь дернуть се, как привод бункера, как шнур гаубицы, как бечевку колокола. Что произойдет сейчас? Ударит набат, грохнет орудие или посыплется лавина хлеба?

Лапидус зажмурился.

Когда он открыл глаза — он увидел, что она стоит так же, не шевелясь, и улыбается, пересиливая горячую краску стыда.

— Не бойтесь, — сказала она тихо. — Не вы один такой… Я тоже — порченая… Не девица…

И синие очеса ее поплыли слезами.

Лапидус сел на табурет, привалив голову к горячим ладоням. По вечерам его ладони бывали всегда горячи. Он сидел долго, злясь, радуясь, замирая от счастья и содрогаясь от зла, которое должен причинить. Он старался оправдать это зло и не находил повода для оправданий. «Не девица, — думал он, — а-а-а! Не девица…» Нет, ревность у него не получалась. «Дура! Зачем она это сказала? К чему?» И тут он сообразил, что она мудра, ибо именно за этот вздор он хватается как за спасение, обманывая самого себя, и лицемерно ищет в этом вздоре оправдания тому злу, не решиться на которое он был уже не в силах.

* * *

Иван подружился с Настей быстро. Он смотрел, как Настя безбоязненно ходила среди крупных невиданных птиц и рассыпала что-то из задранного подола. Птицы были похожи на нарисованных, но живые, важные, постоянно надувающиеся и галдящие совсем не по-птичьи. Одна птица подошла к мальчику, загалдела, распустила мост, как веер. Голова ее была небольшая, красная, бородавчатая, а через небольшой клюв висела какая-то мягкая сосиска.

— Не бойся! — крикнула Настя. — То — индык!

— Индюк! — вдруг узнал мальчик.

— Ну нехай — индюк…

Птица была огромная, до груди, но мальчик не испугался:

— А что ты с ним делаешь?

— Та исты даю! Зараз погоню гусей на ставок!

Гусей Иван узнал сразу.

Когда Юлия Семеновна и Лапидус вышли из хаты, Иван с Настей выгоняли хворостинами гусей. Гуси покачивались тяжело, нехотя, выдлиняли шеи. Большой серый гусь обернулся и, по-змеиному вытянув головку с горбатым морковным клювом, зашипел на мальчика.

— Ты — шо?! — закричала на гуся Настя. — Не признав? То ж — Ваня! Иди соби! Кыш!

Гусь послушался, заковылял, мальчик рассмеялся, не успев испугаться, и запрыгал:

— Иди себе! Иди себе!

— Можете покойно уезжать, — сказал Лапидус Юлии Семеновне, — раз он не закричал «мама», значит, все будет хорошо.

Катерина вышла с плетенкой, прикрытой белым полотном, из-под которого торчал глечик — кувшин с молоком. За ней вышла Марья Романовна и крикнула детям:

— Настя! Ваничка! А ну с Катериною — сниданок в поле!

— А гуси? — спросила Настя.

— Воны сами до ставка дойдуть!

Когда Ваня поскакал на одной ножке вслед за Катериной и Настей, даже не глянув на мать, Марья Романовна сказала:

— За Ваничку не извольте беспокоиться, Юлия Семеновна… Дети они и есть дети… Пускай себе растут с курями, с гусями, с индюками… Тут недалеко до ближнего поля — версты не будет…

— Это действительно близко, — подтвердил Лапидус.

— У него туфельки тесноваты, — сказала Юлия Семеновна.

— На травку выйдут — Катерина снимет, — успокоила Марья Романовна. — Катерина — золото. И хорошему человеку досталась…

— Это мне-то?

— А хоть и вам! Вот она у нас доктором будет. Хиба не через вас?

— Через Советскую власть, — улыбнулся Лапидус.

— Я ему привезла ботиночки — но большие…

— Дорастет — наденем… Ну — снидать… Завтракать…

«Может быть, это и есть — солнце, воздух и вода», — подумала Юлия Семеновна,

19

Старый революционер был сед, глаза его прозрачно голубели отчужденной от человеков мудростью.