Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— И для того мы обязаны иметь бдительность от несознательного элемента, который прячет хлеб, — мрачно поддержал Гудзь.

— Прятать не приходится, — миролюбиво сказал старик Горпиненко, — вот мы все как есть душою и телом…

Гудзь скрипнул задними зубами, в драку пока не лез:

— Когда я стоял в почетном карауле при товарище Ленине, я видел военного, образом похожего на боевого ординарца товарища Петренку…

— Он теперя, должно, уже не ординарец, а сам как есть командир не менее, чем третьей группы девятой категории, — сказал Роман, глянув на Юлию Семеновну, — как она оценит его знания армейской субординации.

Юлия Семеновна ничего не знала ни про категории, ни про группы. Она слушала этих людей, которые говорили о Суровцеве и о Петренке, будто не они — Гудзь с Романом и еще с кем-то — по ее приказу арестовали командира полка. Она и сама уже не очень помнила о своем приказе. Помнила почему-то, что поругалась с Кобой в связи с этим, а подробностей не помнила.

— Когда я стоял в почетном карауле, — настойчиво повторял Гудзь, и она подумала, что он, вероятно, любит повторять это событие своей жизни, как гоголевский староста, сопровождавший в молодости царицу.

— Он теперь большой военный, — сказал Петро, умно набычившись.

Юлия Семеновна вдруг увидела в памяти, как Петренко кинулся защищать командира и как Суровцев приказал ему отставить. Это было как в другой жизни и с другими людьми. И от той жизни остались горделивые воспоминания: было времечко, когда все были заодно — не то что теперь, когда все врозь.

— Красная Армия костьми лягет за своих командиров! — сказал, как приказал, Гудзь.

Нет, нет, не они арестовывали Суровцева, не они дрались с Петренкой, не они, а кто-то другой, а кто именно — уже неважно. Вероятно, Суровцев, как теперь говорят, вырос, да и Петренко, должно быть, давно уже не ординарец, она понятия об этом не имела. А эти люди жили памятью и вспоминали подробности и одного только не вспоминали — как на хуторе Соленом валили с коня своего командира, бывшего поручика и монархиста, и как она с ходу застрелила кого-то, давя мятеж. Этого они не вспоминали не из деликатности, нет, а потому, что память об этом мешала стройной, складывающейся легенде о монолитном военно-революционном братстве, и от этой легенды отсекалось все, что разобщало в тогдашней жизни, и оставалось только то, что объединяло в вымышленный монолит.

— За память нашего боевого комэска товарища Кныша и нашего боевого эскадронного комиссара Леню Губарева, — прослезился Гудзь, и Роман тоже шмыгнул носом.

Юлия Семеновна слушала этих людей, удивлялась их приверженности к легенде, удовлетворяющей душу, и корила себя за то, что истинная быль тех недавних дней и для нее самой уже почти не существует.

Роман с Гудзем сидели привязанно и видели себя в прошлом братьями, единодушными и преданными.

Но вокруг уже было настоящее, которое разъединяло их насмерть, и это настоящее было могущественнее легенды, которую они слагали.

Микола Лановой сидел на пиру чужак чужаком и зван был не то как родич, а скорее как имеющий отношение к трактору.

— Папаша у меня в нэп ударился, — сказал Микола, настороженно глядя в глаза Юлии Семеновны. Пил мало, молчал, слушал.

Юлия Семеновна говорила всем «вы», такой у нее был порядок. Беседуя с нею, каждый человек очень себя уважал и старался держаться в рамках достоинства.

— Вы не одобряете действия своего отца, Николай? — спросила она преувеличенно серьезно.

— Не одобряю, — смело ответил он.

— Почему?

— Неохота мне ходить в нэпманских сынках… Учиться мне дальше — заказаны пути. От этого не я один страдаю.

— Кто же еще?

— Обчество… Может, я б ему пользу дал, если б выучился.

Она посмотрела на него внимательно:

— А кем бы вы хотели быть?

— Партейным.

Она удивилась:

— Ну не сразу же?

— Почему так — не сразу?

— Сначала надо вступить в кружок сочувствующих…

— Мне сочувствовать некогда, — отвернулся Микола. — Я вас просить хотел… Уехать мне надо.

— Куда же?

— А хоть куда… Все одно…

18

Юлии Семеновне отвели «зало» — так называлась большая комната с глинобитным полом, с двумя окошками, занавешенными промереженными льняными полотенцами как портьерами. Она лежала на бездонной перине, смотрела в невысокий, скорее ощущаемый, чем видный в ночной темноте потолок, и испытывала тяжелую тоску от того, что находится здесь, в саманной хате.

Мальчик спал на лавке, утонув в перине, спал ровно, хорошо. Юлия Семеновна почувствовала приближение плача. Ей почему-то было всего жалко — и себя, и сына, и глинобитного пола, и этих наивных промереженных полотенец на окнах. Ей показалось, что в окно кто-то заглянул, и она неосознанно глянула внутрь комнаты, в темноту, на стенку, на которой восемь лет назад, в другой хате, но тоже в саманной и тоже в «зале», на колышке, вбитом ординарцем Петренкой, висел ее комиссарский маузер.

Вокруг была тишина — удивляющая тишина деревни, изредка сбиваемая ленивым собачьим лаем. Она не знала такой деревни. Она знала деревню настороженную, разбитую, стреляющую и зовущую стрелять.

Путались мысли, вернее, обрывки мыслей — то о Ваничке, как он будет здесь жить, то о себе — как она будет жить без Ванички, то о Наташе Толкачевой, которая работала теперь в Коминтерне и звала туда работать Юлию Семеновну. «Четыре расы», — вспомнила Наташкину блажь Юлия Семеновна и даже не улыбнулась, ибо тоска ее была тяжела.

Ранний петух заголосил неподалеку, Юлия Семеновна не вздрогнула от внезапного звука, ей хотелось, чтобы петух закричал еще, чтоб закричали все петухи, потому что за петухами — утро, новый день.

С этим она все-таки уснула.

Но спала недолго. Шум тяжелых, старающихся сделаться легче людей наполнял мир. Она открыла глаза и поняла, что ей хотят дать поспать, для чего говорят громовым шепотом. Утро светлело за окошками — раннее деревенское утро, такое же, как и восемь лет назад. И как восемь лет назад:

— Спьять они… Спьять…

Юлия Семеновна узнала голос хозяйки из восемнадцатого года. Сейчас войдет Суровцев, а она не одета! Нет, не Суровцев. И не та хозяйка. Это — Марья Романовна. Надо подниматься. Наверно, нужно как-то помочь. А как? Воды принести из колодца? А что? Это интересно. Она никогда еще не носила ведер на коромысле…

Юлия Семеновна ощутила вдруг беспричинную бодрость, никак не связанную с ночной тоской, и стала одеваться.

* * *

Лапидус долго извинялся, что не успел ее встретить. Они с женою только сейчас добрались до Константиновки.

Юлия Семеновна