Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

их тлел голод, несмотря на то, что голода уже не было, а на республику накатывалась дореволюционная охотнорядская сытость, третьи горели революционным энтузиазмом, который уже припоздал лет на шесть-семь, но еще бушевал, как будто время остановилось и все требовало решать философские задачи, до которых уже мало кому было дела.

Люди требовали бумаги, карандашей, керосина, дров, глобусов, теса, рукомойников, таблиц, кумача, мыла — и все бесплатно, и все по разнарядкам, как будто где-то за углом находился бездонный склад, отобранный революцией у буржуазии и находящийся в руках справедливой рабоче-крестьянской власти. И только смети бюрократов, унаследованных от проклятого прошлого, и склад этот удовлетворит с лихвою нужды пробудившегося к свету народа.

И еще осаждали это ведомство философы.

Одного такого философа Юлия Семеновна побаивалась — здоров ли. Но, побаиваясь, корила себя: может быть, она просто не понимает молодых энтузиастов?

Товарищ Илья явился откуда-то из провинции с огромной анкетой, которую требовал разослать всем пролетариям, чтобы наконец решить назревший вопрос — в чем смысл новой жизни. Товарищ Илья ночевал на вокзале, питался неизвестно чем и каждый день ожидал с утра, когда откроется Политпросвет.

Юлия Семеновна повела его к Бирюкову.

— О душевном настроении русской революционной молодежи, — не сказал, провозгласил товарищ Илья, загоревшись жгучими очами.

Бирюков не вскочил от восторга, а взял анкету спокойно, даже вяло и, скинув со лба на переносицу жестяные очки, стал читать.

Товарищ Илья был тощ и, что называется, аж светился изнутри. Он стоял над заведующим, нетерпеливо дергаясь и страдая от того, что Бирюков читает медленно и безучастно.

— Ты поди, погуляй, товарищ Илья, — пробормотал Бирюков, не поднимая головы.

Товарищ Илья удивился:

— Как — погуляй? Товарищ Иванова читала и признала все правильным! Остановка за вами, товарищ Бирюков! Молодые пролетарии ждут эту анкету!

— Подождут, — кивнул большой головою Бирюков.

Товарищ Илья вспыхнул:

— То есть как — подождут?

— Подождут, — повторил Бирюков и, глянув на товарища Илью поверх очков, пояснил: — Прочитать-то я ее должен?.. Гляди сколько! Ого! Сто вопросов…

— Да! — воскликнул товарищ Илья. — Сто вопросов! Они полностью исчерпывают все чувства, которые волнуют пролетариат! Я разделил эти вопросы на четырнадцать глав! И каждая глава содержит в себе…

— Содержит, — вяло перебил Бирюков и снова полистал анкету, — ну-ну, — и прицокнул языком.

На восьмой странице он задержал свое внимание:

— Глава девятая… Цель жизни… Прямо Шекспир ты у нас…

— Я не Шекспир! — возмутился товарищ Илья. — Выбирайте выражения! Шекспир изображал чуждые пролетариату страсти разлагающейся феодальной верхушки! Несмотря на некоторые достоинства, вызванные его врожденными литературными способностями, Шекспир не мог в силу исторических условий подняться до правильного понимания классовых процессов!

— Не мог, — вяло согласился Бирюков, — куда ему…

— Я не понимаю вашей иронии! — возмутился товарищ Илья. — Революция раскрепостила мышленье пролетариата! Никакому вашему Шекспиру и не снились те чувства, на которые способен любой пролетарий!

Бирюков будто не слышал.

— Так, — проворчал он, читая вполголоса, — значит — цель жизни… Вопрос сорок второй… Мировая цель общефилософская — жизнь как часть вселенной… Ну что же… Мудро… По Марксу и Энгельсу…

Товарищ Илья все еще дергался. Бирюковское добродушие не успокаивало его.

— Пункт сорок третий, — продолжал Бирюков, — познание, изучение жизни… Дельно… Вопрос сорок четвертый — труд… Не коротко ли?

Товарищ Илья снова вспыхнул и даже пристукнул ногою:

— Труд — это пароль трудящихся масс!

— Ну что же, — согласился Бирюков, — пойдем дальше, вопрос сорок пятый… Свое «я». Признать себя выше и ценнее всего окружающего… В скобках — ницшеанство… Ну и как это понимать?

Бирюков поднял голову, глядя сквозь очки, отчего глаза его стали большими и несколько удивленными.

Товарищ Илья впился в увеличенные глаза Бирюкова.

— Пролетариат должен отнять Ницше у буржуазии! — твердо сказал товарищ Илья. — Пролетариату не свойственно чувство индивидуализма, и в этом его особое положение в истории! «Я» может быть буржуазным и феодальным, и тогда оно возвышается над кастой рабов, то есть над трудящимися массами. Но «я» может быть пролетарским. «Я» как частица массы, которая должна понять свое превосходство над всем окружающим! И не только над поверженным классом эксплуататоров, но и над самою природой… Ницшеанский сверхчеловек есть продукт заблуждений, свойственных мелкобуржуазному мышлению. Ницше не увидел, что сверхчеловеком может быть только пролетарий!

— Ты так думаешь? — усумнился Бирюков. — А у товарища Ленина есть что-нибудь про Ницше?

— Конечно! И я вполне согласен с его мыслями за исключением тех мест, где он недоговаривает о возможности отобрать Ницше у буржуазии!

Бирюков подумал, опустил голову, но товарищ Илья продолжал:

— Посмотрите вопрос пятьдесят второй!

— Ну, — сказал Бирюков, — пятьдесят два… Психологический смысл и ценность жизни… Ну, прочел…

И снова поднял увеличенные стеклами глаза на товарища Илью.

— Как вы не понимаете! — закричал товарищ Илья. — Психологический смысл и ценность жизни! Каждый молодой пролетарий ответит на этот вопрос четко: классовая борьба!

— Допустим, — согласился Бирюков, не вникая.

— Читайте дальше! Познания жизни и сладость ее анализа! Неужели вы не понимаете, что нет ничего прекраснее и возвышеннее, чем анализировать жизнь?! Само по себе это делает пролетария выше! Ставит его над окружающим! Размах его мышления не ограничен никакими мелкобуржуазными предрассудками! Он — сверхчеловек в ряду таких же сверхлюдей, то есть революционного класса! Мышленье каждого отдельного пролетария поднимает весь класс!

— Ну хорошо, — сказал Бирюков, — что же я с середины читать начал? Надо сначала… Ты только вот что скажи мне, товарищ Илья. Поймет ли простой необразованный молодой пролетарий нашу анкету?

Товарищ Илья побелел.

— Если бы этот вопрос, — начал он горловым шепотом, — задал не старый большевик с дореволюционным партийным стажем, а какой-нибудь примазавшийся к Советской власти мелкобуржуазный спец, я бы ему ответил…

— Что же ты ему сказал бы?

— К стенке! — закричал товарищ Илья. — За недооценку умственных способностей революционного пролетариата — шлепнуть!

— Круто, — покачал головою Бирюков.

— Иначе нельзя, — твердо сказал товарищ Илья. — Иначе нас сомнут!

— А мне что ты ответишь?

— Вам я отвечу — оставьте свои колебания, товарищ Бирюков! В период ожесточенной классовой борьбы малейшее колебание в рядах победившего пролетариата льет кровавую воду на мельницу контрреволюции!

— Ну ладно, — вздохнул Бирюков, — не буду колебаться… Прочитаю анкету… Поди погуляй…

21

Как-то от Бирюкова вышел крепкий человек и, увидав Юлию Семеновну, поклонился. Она не обратила на него внимания. Но Бирюков, показывая короткими пальцами на букет красных и белых роз (это — зимою!), развел руками:

— Вот, товарищ Иванова, иначе, как перерожденчеством, не назовешь.

Юлия Семеновна была очарована цветами, едва вошла, но сильнее ее искреннего восхищения оказалась принципиальная партийная сдержанность. Она нахмурилась, будто розы были ей неприятны.

— Вот, — продолжал Бирюков, —