Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Кто же это вам приказал? — строго спросила Юлия Семеновна, вздрогнув от радости.

— Был большевик как большевик… На тачанке мотался, в чека служил… И — на тебе — ВСНХ, Главтекстиль, легкая промышленность, в Париж съездил… А розы красивые, а? Эх, товарищ Иванова!.. Отчего это мы женщинам цветы не подносим? Стесняемся, что ли? Забирай! Домой отнеси, а то здесь — в учреждении — нехорошо…

А как будет дома?

На Остоженке соседями ее по жилищу были Василий Степанович, усатый пожилой пролетарий, служащий не то в Комборьбезе, не то в Союзе металлистов, и старуха — жена его Домна Федоровна, сморщенная и тихая. Юлия Семеновна не знала, чего от нее ожидать — добра ли, зла. Была у них дочь, жившая где-то в Немчиновке, и покалеченный гражданской войной сын-буденновец. Сын был не враг бутылки, однако рыковке предпочитал самогон. Отец и сын сиживали иногда, напевая заунывные песни.

Это было все, что она знала о своих соседях.

Домна Федоровна, увидав розы, всплеснула сморщенными ручками:

— Батюшки! Красота-то какая!

Букет, подстриженный со стеблей, установленный в большой банке для варенья (в воду Домна Федоровна подсыпала аспирину), стоял на круглом, без скатерти, мосдревовском столе.

О дарителе Юлия Семеновна не вспоминала. Да он и сам не показывался.

Телефон висел на стенке в коридоре и не звонил. Соседи говорили, что прежде в этой квартире из двух комнат жил какой-то большой партиец, но съехал, и вот квартиру поделили: комнату — Василию Степановичу, комнату — Юлии Семеновне. Когда-то, в мирное время, такая квартира называлась кавалерка. Снимали такие жилища начинающие адвокаты и зажиточные студенты-белоподкладочники. А куда девать Ваничку? Не тесно ли будет в одной комнате?

Наташа Толкачева жила неподалеку — в Сивцевом Вражке. Активное тяготение ее к «Люксу» на Тверской, где жили коминтерновцы, веселило Юлию Семеновну:

— Ты все еще хочешь родить четыре расы?

— А, Юдифь! Это оказалось так просто, что я бросила об этом думать! Я сейчас изучаю немецкий язык. Германская коммунистическая партия — самая сильная после нашей! Вот увидишь — коммунизм в Европе будет установлен советским и немецким рабочим классом!

Наташа одевалась по моде, занималась гимнастикой, в комнате ее появились какие-то бронзовые и фарфоровые побрякушки и стоял плотный запах пудры, духов, кремов. И книги она читала про омоложение, про сохранение кожи, про какой-то эликсир молодости и совершенства.

— В чем ты ходишь? — возмущалась Наташа Толкачева. — Как ты одета?! Кошмар!

Москва исходила торжеством плоти.

Кондитерские Бартельса, булочные Чуева и Филиппова, молочные Чичкина и Бландова, рестораны, трактиры, кухмистерские вылезали как из-под земли, закрепляясь в первых этажах, в подвалах, в подклетях засуетившегося огромного города. Трамваи возили на себе рекламы секаровской жидкости профессора Бюхнера, кооператива Гален — Москва, остерегайтесь подделок, принимать при неврастении, бессилии и переутомлении. Доктора Преображенский, Вайнштейн, Россинский, Маркус, Пахалов и сотни иных — помельче — звали, скликали в свои интимные кабинеты унимать тайные издержки раскрепощенной любви.

На Кузнецком мосту, в обувной лавке Зеленкина, куда Наташа притащила Юлию Семеновну покупать лодочки, ногу покупательницы вставляли в рентгеновский аппарат. Не всякая нога доверялась приказчику. Зеленкин поглаживал подъем, пятку умело, знающе:

— Этому бриллианту, мадам, мы подыщем почти достойную оправу…

И выставлял дюжину пар — на выбор.

Розы давно высохли, стояли веником в банке. Юлия Семеновна никак не решалась их выбросить.

Наташа Толкачева не давала ей скучать, водила в театры, на диспуты, к Мейерхольду, в Политехнический.

Однажды в компании каких-то двух полунэпманов они попали к Арсентьичу на Лубянку. Ресторан был стар, хозяева хвастали, что в нем сто сорок лет назад бывал сам князь Потемкин Таврический.

Юлия Семеновна не могла себе простить, что поддалась Наташкиному легкомыслию. Она не высидела и часу в этой обстановке.

Дурацкая песенка, петая у Арсентьича куплетистами, которых развелось в Москве видимо-невидимо, прочно въелась в память:

Скажи-ка, Саша,

Ты гордость наша,

Когда уйдут большевики?

Когда верблюд и рак

Станцуют краковяк,

Тогда уйдут большевики!..

Она решила не видеться с Наташей Толкачевой, обозвав ее перерожденкой и скрытой нэпманшей.

Юлия Семеновна, разумеется, посылала деньги в Константиновну и детские вещи навырост. Вещи были непременно в двух видах — для мальчика и для девочки. Она считала, что дети, растущие вместе, не должны ни в чем испытывать неравенства.

Катерина писала ей письма. В одном письме было сказано, что Ваничка немного простудился, но сейчас уже бегает и благодарит за костюмчик, а Настя за новое платьице. Катерина не написала ей, что дети болели скарлатиной и они с Лапидусом выхаживали их и выходили.

Как-то позвонила Наташа Толкачева и как ни в чем не бывало позвала к себе на Сивцев Вражек:

— Придет товарищ Краузе — поможешь переводить. Он только что из Берлина.

Германские коммунисты приезжали в Москву чаще других. Приезжали тайно и открыто, возникая и исчезая неожиданно.

Помогать с переводом не пришлось: товарищ Карл говорил по-русски не сбиваясь, с болезненной безошибочностью прилежного иностранца. Он был длинный, с добрыми серыми глазами. Товарищ Карл явно хотел ей понравиться. Он делал это неумело, не зная, должно быть, как произвести впечатление. Он почему-то стал рассказывать, как пробирался из Франции через Швейцарию и Австрию и виделся со стариком Бернштейном, который доживал на небольшой дачке в горах.

— Он уже очень немолодой! Ему уже не меньше восемьдесят лет. Он спросил: как в Москве с классовой борьбой? Они же достигли цели, а цель есть — ничто, нигиль…

Товарищ Карл рассмеялся над упрямым стариком, а Юлия Семеновна ощутила раздражение: если он пробирался нелегально — зачем он еще заезжал к Бернштейну. Впрочем, Бернштейн теперь, кажется, социал-фашист. Как все это неинтересно…

— Ты нездорова? — спросила Наташа.

— Голова разболелась…

Немец засуетился, извлек какие-то пилюли какого-то нового неведомого аспирина:

— Выпейте, все пройдет.

Юлия Семеновна подумала об аспирине, который Домна Федоровна сыпала в розы, и соврала, что от головной боли ей лучше всего помогает сон. Немец вызвался проводить, но она сказала, что живет недалеко, и Наташа подтвердила это, должно быть желая придержать его. Товарищ Карл все-таки уговорил Юлию Семеновну взять с собой коробочку аспирина.

Выйдя на Сивцев Вражек, Юлия Семеновна швырнула коробочку, пилюли рассыпались, и резко пошла домой.

— Кто это разбрасывается лекарствами? — услышала она веселый, неопасный, не заигрывающий, а какой-то дружеский голос. Человек этот поднял коробочку, потарахтел над ухом:

— Кое-что еще осталось… Приема на три…

Юлия