Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Зал удивленно замер, как перед прыжком, и вдруг с неистовым радостным гулом, треща стульями, топоча ногами, заглушая сам себя, встал — не встал — вскипел, клокоча аплодисментами.

— Уррра! — покатилось над головами, над криками, над ликующим клекотом.

— Урра! Да здравствует ленинский Цэка!

Горло Карла Краузе снова затвердело. Восторг взметнул его длинные руки, и он бил ладонью о ладонь до сладостной боли…

— Не пора ли нам познакомиться? — улыбнулся сосед и протянул руку. — Евразихин, Павел Семенович.

Краузе душевно растянулся губами до ушей:

— Приятно… Краузе, Карл Яковлевич…

— Вы прекрасно говорите по-русски, — улыбнулся Евразихин, — когда вы успели так научиться?

— О! — воскликнул Карл Краузе. — Русский — это с детства…

— Я бы даже не сказал, что вы — германский коммунист. Разве что по виду…

— По виду? — удивился Карл Краузе.

— Ну да… Есть в заграничных товарищах что-то — как бы вам сказать — заграничное.

Карл Краузе оглядел себя нерешительно. Евразихин рассмеялся:

— Нам бросается в глаза любая мелочь…

— А! — махнул длиннючей рукою Карл Краузе. — Наверно, от меня пахнет буржуазной плесенью! Но я быстро проветрюсь в вашем воздухе!

— Да, — кивнул Евразихин, — в нашем воздухе проветрится хоть кто…

— Даже Каменев?

Евразихин мстительно усмехнулся:

— Троцкий проветрился, Зиновьев — тоже… Проветрится и Каменев… Пролетариат устал от постоянной говорильни, товарищ Краузе.

— Да! Это бросилось в глаза с первого же заседания. Я был просто подавлен приветствиями. Это какой-то девятый вал! Немецкие коммунисты могут только мечтать о том времени, когда вот так, как у вас, рабочие и крестьяне без всяких красивых слов…

— Это время придет, — жестко перебил Евразихин.

— Конечно, придет! Еще бы! Что вы скажете о Сталине?

— Сталин? — спросил Евразихин. — Я не знаю в партии другого человека, который был бы так справедлив… Ленин как-то указал на его грубость. При всем моем благоговении перед памятью Ильича я должен сказать, что Ленин… Как бы вам сказать… Видите ли, время показало, что это не грубость…

Он помолчал немного и вдруг вспыхнул:

— Да вы представляете, что сделал бы со Сталиным кто-нибудь из троцкистов, будь их власть?! Они бы расправились с ним беспощадно! Особенно Зиновьев! О, товарищ Краузе! Вы не знаете этого человека!

— Я знаю этого человека, — возразил Карл Краузе, — я хорошо вас понимаю.

— Ну да! — засмеялся Евразихин. — Вы — коминтерновец!

— Меня удивило, — сказал Карл Краузе, — что Каменев — делегат съезда! Это потрясает благородством.

— Это — Сталин, — мягко сказал Евразихин. — Сталин не помнит зла. Он человек дела. Каменева никто бы не выбрал на съезд. Сталин добился специального постановления Цэка… Это борьба за власть! Каменеву все равно — кто бедняк, кто кулак. Ему важно сместить Сталина! А Сталин — не держится за место. Он — работает…

Двадцать восьмой год

25

В Художественном театре давали «Дни Турбиных» — пьесу модную, вызывающую толки. Написал ее Булгаков — весьма строптивый беллетрист. Спектакль поставлен был с удовольствием, ибо ставили его Немирович со Станиславским, для которых Турбины были близки и понятны.

На пьесу валили валом — не посмотреть ее просто нельзя было. Царские офицеры выглядели благородными, что было впервые в советском искусстве.

Юлию Семеновну сопровождал Карл Краузе.

Каким образом она приняла его ухаживания, она и сама не знала. Должно быть, не без настойчивости этой свахи Наташи Толкачевой.

Короткий роман с Мережкой окончился так же внезапно, как и начался. Юлии Семеновне показалось, что Мережко обретает на нее права. Как-то он явился без звонка. Это возмутило ее.

Теперь она не вспоминала о нем, даже ощущая на себе его ладную «легкую промышленность», даже издавая подтепленный чистым телом запах его лоригана.

Эта сваха Наташа заставила ее все-таки сшить у своей портнихи малиновое платье — узкое в бедрах, блуза с квадратным декольте — напуском, широкий сафьяновый пояс. Пояс был черный с золотой пряжкой — Юлия Семеновна обнаружила его соответствие черным — на высоком каблуке — лодочкам от Зеленкина, лодочкам не гладким, а слегка подчеркнутым по подбору золотой, почти незаметной полоской.

Она увидела себя в зеркале и подумала об этой чертовке-сводне, которая в последний момент, когда должен был явиться Карл Краузе, чтобы ехать в Камергерский, принесла нитку светлых кораллов. Юлия Семеновна не носила серег, и то, что она их не носила, отражалось из зеркала каким-то замыслом: это модно, быть без серег! Она не сомневалась, что дамы вокруг завистливо отмечают про себя эту подробность ее туалета.

Карл Краузе украдкой любовался ею, делая вид, что не любуется, и это делало его милым, покладистым, надежным и вызывало в ней какое-то победное ощущение своей особенной стати.

На спектакле разыгрался скандал. В зал вкатились комсомольцы с автомобильными клаксонами и, сдавливая их в такт шагу, бодро прошли под кряканье своих инструментов перед сценой. В такт шагу они провозглашали:

— Долой белогвардейщину с советских подмостков! Долой белогвардейщину с советских подмостков!

Предводительствовал ими юный отчаянный Левка Разгон из ЦК комсомола. В партере закричали:

— Хулиганы! Вон из театра!

— Мадам! — весело огрызнулся Левка. — Вам нравятся белогвардейцы, а пролетариату они не нравятся! Зарубите себе это на носу!

Но комсомольская выходка не испортила радостного состояния Юлии Семеновны.

Карл Краузе наклонился к ней:

— Такой вид театральной критики все чаще наблюдается в Германии и вообще в Европе…

Занавес не раздвигался, ожидая, пока стихнет шум, вызванный комсомольской выходкой. Занавес не раздвигался упрямо. Белесая чайка замерла на его створе. Занавес будто наказывал ожиданием, неведеньем, откроется ли, угрызением совести, тяжким попреком. И когда наконец занавес раздвинулся — зал вздохнул…

Юлия Семеновна ощущала, что не оставлена вниманием. На нее смотрели так, будто она сошла со сцены в зал, из той жизни, на которую пришла смотреть вся театральная Москва, принарядившаяся, торжественная, ибо иначе смотреть на ту жизнь нельзя было никак.

В антракте Юлия Семеновна увидела бывшего командира полка Сергея Михайловича Суровцева, который почти не изменился за десять лет — разве что пополнел. Сергей Михайлович был не один, с мальчиком. С ними был полысевший, но все такой же бравый, как и десять лет назад, ординарец Петренко. Все трое — и отрок и двое взрослых одеты были в военные гимнастерки, на петлицах Суровцева — два ромба, на петлицах Петренки — один.

Радостная уверенность в себе (все на ней было ладно, пригнано, удобно, податливо) влекла Юлию Семеновну, и ей казалось, что публика в фойе расступается, давая дорогу ей и сопровождавшему ее Карлу Краузе, который (она