Не место. Роман - Наташа Гринь

но ему не впервой. За его персонаж не стоит переживать – он никогда не ставит все только на один сценарий, только на одну женщину. Француженку Жанну буквально через год сменит немка-француженка Ида, которая после окончания войны продолжит преподавать социологию и тем обеспечивать их семью. Родзевич, потерявший было два слога фамилии, повернется к тому, что всегда его увлекало: станет заниматься литературой, мемуарами, рисунком и скульптурой, деревянной, наподобие той, что в 1930‑х делал его знакомый по Кламару живописец Георгий Артемов, обожавший животных. О самоубийстве нашего поэта, расстреле вернувшегося в Союз Эфрона в подвалах Лубянки, о смерти призванного на фронт Мура в белорусских степях и лагерных годах Али – Родзевич узнает от нее по ее освобождении из ГУЛАГа, где-то в 1950‑х. Он сохранит с ней связь и спустя десять лет будет не без помощи жены хлопотать о ее приезде во Францию. Не выйдет. Не помогут ни личное приглашение от Иды, владелицы парижской квартиры по адресу 26, rue Lacretelle в XV округе, обещающей взять за Алю все расходы на себя, ни справка о посмертной реабилитации ее отца, Сергея Эфрона, проходящего под фамилией Эфрон-Андреев, ни, уверена, многие другие документы, которые Ариадна предоставит в ОВИР, – ей, дважды осужденной лагернице, Париж, город ее юности, может только сниться, восходить из памяти – так же как только восходить оттуда могут мать, отец и брат, преждевременно погибшие и лишенные надгробий, чьи голоса и лица она уже начинает забывать. Неприезд Али во Францию не повлияет на ее отношения с Идой и Родзевичем, они продолжат обмениваться письмами и новостями – одно из них, написанное по-французски летом 1970 года, останется в его архиве. Там Аля, уже тяжело больная, коротко опишет их с Адой Александровной Шкодиной, подругой по лагерю и туруханской ссылке, пароходное путешествие по Енисею, который несет их вдоль «удивительных пейзажей: то берега, наполовину затопленные весенними водами… то высокие горные склоны – и все это вдоль великолепной реки…».

Говорят, кто-то когда-то записал голос нашего поэта на грампластинку, которая, пропутешествовав по миру, в итоге осела в Соединенных Штатах, где вскоре – бесследно исчезла. Может быть, все действительно так – исчез поэтин голос, сравнялся с вечностью, а может, хочется в то верить, – еще лежит где-то эта пластинка, в никому не известном месте, и чем больше люди его ищут, тем дальше от него отходят. А еще возможно, что выстроенный Эфронами посмертный баланс нарушился, когда в конце 1990‑х один сотрудник Госфильмофонда, сидя в кинозале Болоньи, где показывали архивное европейское кино в рамках местного фестиваля, с экрана узнал в одном исполнителе эпизодической роли французского немого фильма 1927 года – Сергея Эфрона. Целых двенадцать секунд живой и такой узнаваемый, конечно, благодаря глазам, доставшимся ему от матери – Елизаветы Дурново, Эфрон-смертник, сидя в тюремной камере, сопротивляется вдруг пришедшим за ним конвоирам, которые уведут его на расстрел. Прописанный сценарием кадр из забытого всеми фильма оказался кадром из реальной жизни – доказательство того, что искусство, как и память, обладает сознанием. Как знать, может, эти двенадцать секунд черно-белой пленки, записавшей последние сердцебиения Эфрона в подвалах Лубянки, заместили нам, мне, утраченный поэтин голос, ведь от этой семьи, так много мне давшей, должно же, должно – остаться хоть что-то, заряженное их духом. Другое прямое свидетельство, помимо текстов, литературы, где они еще существуют и продолжают быть – как места, которые когда-то были частью их жизни, от улиц Москвы, Берлина, Праги, пражских предместий до предместий Парижа и целой Франции, продолжают хранить их заякорившиеся следы, и, раз уж мне выпало пройти тот же путь, те же дороги, проступившие в будто бы схожих исторических обстоятельствах, построить новый дом (в сущности – всегда временный) в стране, о жизни в которой когда-то я могла только читать, в том числе – у нашего поэта, я не перестану и не остановлюсь их искать, изучать и помнить – я обещаю.

Чуть не забыла: дочь Родзевича и Булгаковой – Наташа – вырастет и, переняв отцовскую склонность к рисованию, станет художником, будет учиться у Андрея Ланского, посещать академию Гранд-Шомьер, начнет преподавать, выставляться, выйдет замуж, примет фамилию мужа – Козина, найдет работу в Центре Помпиду. Как и обычно случается в жизни, она умрет, не дождавшись моего приезда во Францию, буквально за пару месяцев до, и заберет с собой туда все нерассказанные истории, воспоминания, фотографии и взгляд, видевший столько всего важного и, конечно, красивого. Глупо было бы даже надеяться, ведь история, хоть как-то касающаяся нашего поэта, – это история невстреч и расставаний, разбегов и остановок у пропасти. Так, со смертью Натальи, давшей о себе знать слишком поздно, то есть вовремя, передо мной исчезнет, превратится в пепел, последняя еле-еле держащаяся за тот мир тонкая ниточка жизни, так долго тщетно искомая, мерещившаяся в старых русских именах, принявших французский вид, и теперь мне не остается ничего другого, как просто брести по следам призраков, думая, что какой-то из них окажется небезразличен настолько, что поможет мне, пока что телесно-кровяной, землистой, найти именно то дерево, именно тот дом, именно ту лестницу, где время вдруг схлопнется или вовсе перестанет существовать, и так позволит мне коснуться, не уколовшись, хотя бы на долю секунды, мира одного мною любимого мертвого – мира моего поэта.

VI

Февраль 1987, Париж

– Ну, шеф, принимайте работы. До твоего прихода я все это перевел, – Алан махнул стопкой бумаг, исписанных карандашом по-русски, – и теперь готов представить вашему вниманию результат. Итак, присаживайтесь поудобнее на пол: «Краткий биографический очерк», написанный самолично нашим хозяином, читает – Алан Эмри. Все комментарии – потом, сейчас просто послушай.

«Я родился 2 ноября 1895 года в Ленинграде. Мой отец, человек либеральных взглядов, был по своей профессии военным врачом. В начале Первой мировой войны он управлял медицинским отделом Юго-Западного фронта, которым командовал в то время генерал Брусилов.

По окончании среднего образования (Люблин – 1913) я поступил в университет – сначала на математический, а потом на юридический факультет (Варшава, Киев, Ленинград). Но курса университетского учения не закончил, так как из‑за патриотических побуждений решил добровольно пойти на военную службу.

В середине 1917 года я был назначен мичманом на Черноморский флот.

Передо мной развернулся тогда целый ряд быстро сменяющихся политических ситуаций: и немецкая оккупация Крыма, и короткий период реакционного гетманского режима, навязанного извне Украине, и переменчивый исход борьбы против белых, и неослабное отражение коммунистами всех попыток иностранной интервенции.

В течение всего этого времени я служил на флоте – как младший офицер на военных кораблях, как комендант Одесского красного порта, как один из командующих нижнеднепровской Красной флотилией.

Под конец Гражданской войны я, по несчастию, угодил в плен к белым, в зоне которых мне пришлось оставаться до полной победы большевиков.

В начале 20‑х годов я уехал в Прагу, получив (наряду со многими другими русскими студентами) стипендию со стороны Чехословацкого правительства для обучения в университете.

Мое двухлетнее жительство в Праге позволило мне пройти полный курс юридических дисциплин, получить соответствующий диплом и даже быть предназначенным для дальнейшей научной работы в области публичного права.

Но этим перспективам не суждено было осуществиться. Моя последующая судьба сложилась иначе.

Покинув Прагу, я с 1926 года обосновался в Париже. Сначала был студентом на юридическом факультете парижской Сорбонны (для соискания докторского титула), а потом забросил свое учение и под принятием мной псевдонима „Луи Кордэ“ (Luis Cordé) втянулся в активную политическую борьбу на стороне левых французских группировок.

При образовании