Не место. Роман - Наташа Гринь

и памятью – его самой ценной материей. Этим, возможно, и объясняется родство крови с кровом, как рода с домом, и тем, в ком кровь перестает бежать, на земле больше места нет, крова он лишен: теперь либо вниз, либо наверх. Не зря же, отправляя Райнеру Марии Рильке первое стихотворное письмо на тот свет, наш поэт начинает его так: С Новым годом – светом – краем – кровом!

Интересно и странно, что росший при своей матери, кровно зависящей от текстур, цветов и звуков природы, сын нашего поэта, тот самый Мур, Мурлыга, мальчик, никогда не бывший ребенком, разве только в самом младенчестве, в двенадцатилетнем возрасте, осевшем на его теле всеми тридцатью, уже повидавший и слоистые скалы Брегансона на Средиземном море, богатые на окаменелости граптолитов, и одуряющие кислородом разноцветные закаты горной Франции с ее маленькими средневековыми деревушками, живущими старинным бытом, блескучие воды Бискайского залива, моравские леса, зеленые-зеленые, как глаза матери, роскошные сады Версаля и Трианон, и сам Париж, в то время, наверное, почти черный от пыли и копоти, в конце концов – этот самый парк, где он прогуливался то с сестрой, то с матерью чуть ли не каждый день, он, тоже ценивший оседлое пешеходничество, дом своей мечты видел совсем иначе: двести метров в высоту, построенный исключительно из хромированной стали и строительного камня, он должен быть обнесен, наподобие крепости, стометровой высоты стеной, штурмовать которую только дураку придет в голову, ведь рискнувшего сразу бы взяли на прицел оборонительные пулеметы – два для авиации, два «простых» – и новомодные пушки, не говоря уже о самой невозможности пробиться через специальные и единственные «ворота» в четыре двери из дюралюминия толщиной в десять метров. В полную боевую готовность сразу бы привели весь аэродром бесчисленных военных самолетов, который находится здесь же, за стеной, все танки последней модели, исключительно – русские, самые мощные, других мальчику не надо, а он сам, хозяин этого милитаристского царства, всегда имел бы при себе два револьвера, по одному на каждую руку – такое стрелковое мастерство.

Полная изоляция от мира, не дом, а склад оружия и техники, неприступная крепость, тотальная защищенность, you shall not pass – боготворимый своей матерью Мур, незаурядный голубоглазый мальчонка, Sonntagkind – как сказала она о нем, дитя, рожденное в полдень воскресенья, который, по убеждениям древних, в то же верила и мать, не только знал язык зверей и птиц, но мог видеть то, что не видят обычные дети, – духов и демонов, умел бороться с ними, заточая их в могилах, а также предвидеть смерть – своих и свою собственную, которая обязательно наступит сильно раньше обычного человеческого срока, таково правило судьбы (и оно сбылось), такой вот необыкновенный ребенок, le petit phénomène, мечтал не об уюте, самообновляющейся волшебной библиотеке, бесконечной раскраске с обожаемым им Микки-Маусом или, например, пневматической почте, по желанию доставляющей сладости прямо в пухлую кровать, а о настоящей цитадели, оберегающей его от повсеместных опасностей и врагов, так и норовящих до него добраться. Откуда была в нем, двенадцатилетнем, такая одержимость контролем, абсолютной силой? От матери такое наследство ему никак не могло достаться, она жила исключительно письмом и просторами, сливающимися иногда в единое целое. Стало быть – от отца, уже почти с десять лет работавшего на Советский Союз. Но даже и в таком случае – от какого из отцов? – да, именно так – ведь точно установить отцовство Мура в то время было невозможно. Судя по словам нашего поэта, «рассчитав по датам», она решила, что сын – от Эфрона, не от Родзевича, в чем многие, очень многие сомневались, особенно когда мальчик подрос и жил рядом с Родзевичами в парижском пригороде, в близости его белой ручки с каждым из возможных papa.

Вопрос земного отцовства Мура так никогда и не был окончательно разрешен: Эфрон сына называл своим, хоть сперва окрестил «нежеланным» и воспитанием его практически не занимался, ему же вторила старшая дочь Ариадна, Аля, Эфронова женская копия, перенявшая отцовские романтичность, душевную теплоту и прозрачные рыбьи глаза, отчего-то не всплывшие на лице Мура. Да, он был страшно похож на нашего поэта, свою мать, этого не отнять, похож внешне, но прежде всего – остротой ума, ощущением собственного небожительства и недостатком такта, но еще больше, даже в пору его младенчества, мальчик отличался холодностью, ледяной отстраненностью, от которой делалось неуютно тем, кто его окружал. Другой человек той же природы, дремлющей в мутных водах Леты? Влтавы? о ком поэт наш, сквозь любовь до сердечной боли, все же сказала – полное отсутствие души – был Родзевич, чья фигура иногда мерещится мне в случайном парижском прохожем, надвинувшем на лоб темно-серую, по моде 1950‑х, шерстяную шляпу. Последний интимный раз в городе Смиховского холма они делили в конце апреля – начале мая 1924 года, уже после официального разрыва, скорее всего, в поэтиной квартире в симпатичном двухэтажном доме по адресу ul. Švédská, 51/1373, прямо рядом с ее родной Горой, отражавшей ночами гром и хранившей рассветный туман, где сейчас располагается киндергартен для одаренных детей – вот уж случай. Ее святыня – его любовь уже исчезала, на глазах превращалась в призрак, он уже встречался с другой, с другими, и их роман продолжал длиться лишь в черной записной книжке поэта, в халате, который Родзевич преподнес ей как-то в подарок (потом она часто в нем спала, держала рядом, как хранят и нюхают вещи умерших), в воспоминаниях – совместных улиц, домов, фонарей, его по-женски тонких рук со старыми рубцами, в качании поделенных ночей. Он умел ее любить как женщину, не как поэта, неинтеллектуально, и это равнодушие к ее словесной сути вкупе с физической силой сбивало ее с толку, ужасало и – восхищало. Как бы она ни пыталась отсрочить, затормозить его уход, он случился, единственная, как жизнь, сильнейшая ее любовь, начавшаяся горой и горой же и закончившаяся, из мира настоящего отошла в мир прошлого и, конечно же – в стихи.

Первую Поэму Расставания, Поэму Последнего Раза, в итоге, Поэму Горы наш поэт закончит в конце января 1924 года, тогда же, когда начнет ее продолжение – Поэму Конца, и ровно год спустя, возможно, день в день и час в час – не удивлюсь, если так, ведь автор та еще колдунья, на свет появится мальчик, ее сын, которого она встречала во снах задолго до, ждала, обещала – себе и семье. Он приходил к ней еще до отъезда, в Москве, уже после смерти ее второй дочери Ирины, серьезно и немного печально глядел на мать из своего грёзового ущелья, тоже ждал. Она носила его, как и будущий текст, в подоле, по-крестьянски, и когда он родился, стал началом последнего месяца зимы, то уже знала она, понимала, что то – ребенок Горы. За окном мчалась метель, вокруг кровати суетились женщины, а роженица, разрешившись, курила – одну сигарету за другой, была молчалива и спокойна, благодарна – за желанного сына, который решил через нее – быть. И не важно, кого другие считали его отцом, Эфрона или Родзевича, от Гезиода она знала, что горы родились на земле без участия мужчины, а значит, той же природы и ее сын, ее горный мальчик.

Его решено будет назвать так же, как назвала бы его сама порода, – Георгием, и родился он ровно через девять месяцев после того свидания нашего поэта с Родзевичем на Шведской улице, но не там же, а в чешских Вшенорах, откуда десять лет назад один австрийский прозаик послал своей берлинской возлюбленной Фелиции открытку с советом прочитать «Одинокий» Августа Стриндберга. Предсказание, которое наш поэт дала себе вскоре после расставания, сбылось: незаконными могут быть только мальчики, не девочки, – и, поглаживая живот и «думая о Родзевиче», мать уже знала пол своего будущего ребенка, которого мечтала иметь от любовника, не только этого. На этот раз