Не место. Роман - Наташа Гринь

на вершине ближайшей стопки из нескольких бумаг и фотографий, которые они с Брюно успели отобрать за ночь, решив, что обязательно используют какие-то из них как материалы к фильму, военный билет с проставленными печатями Интербригад то уж точно. Положив его все на тот же каминный мрамор, Алан осторожно раскрыл тканевую обложку, еле держащуюся за основной блок, и оказался на первой странице документа, начинающейся гербом Второй Испанской Республики. Сперва шел щит традиционной геральдической формы, разделенный на четыре части по символике четырех Королевств Испании: замок – Королевство Кастилия, лев – Королевство Леон, полосы – Королевство Арагон и цепи – Королевство Наварра и едва заметный внизу лист граната как обозначение Королевства Гранада. Щит венчает муральная, в виде крепостной стены, колонна, символизирующая республику, а по обе стороны герба – колонны, или Геркулесовы столбы – горы, находящиеся по обе стороны Гибралтарского пролива, обвитые лентами с девизом на латыни: plus ultra, что значит – за пределом. Красиво.

Дальше указывались номер военного билета – 44982 и имя владельца – Luis Cordes Avera, под звуком которого скрывался вроде бы тот же, но совсем другой человек – Константин Болеславович Родзевич. В примечаниях внизу страницы Испанская Республика просила добровольцев сообщать ей обо всех изменениях местонахождения, отправляя этот военный билет в Отдел личного состава, а также информировала, что дубликат данного документа не выдается и его владелец не имеет права самостоятельно вносить в него изменения. Те самые печати Интербригад, что сразу же заметил Брюно, стояли тут же, а весь лист пересекала рукописная линия с надписью – «недействителен», сделанная, вероятно, после завершения службы в 1938 году «по состоянию здоровья».

Карточку эту Брюно не выпускал из рук почти всю ночь. Ему, изучившему каждую страничку билета вдоль и поперек настолько, что он, кажется, смог бы по памяти воспроизвести каждую из них, все мнилось, что он что-то пропустил или чего-то не заметил. Переворачивая следующий лист документа, Алан мысленно открутил время назад, во вчерашний день, когда друг, весь наэлектризованный от возбуждения, метался по комнате, перекладывая бумаги из угла в угол и так снова создавая в них хаос, который они только-только начали превращать в порядок. Ну и дела, все время повторял Брюно, и в том, что он говорил, в самом его голосе слышались интонации двенадцатилетнего мальчишки, которому друг по строжайшему секрету сообщил, что нашел на чердаке семейного дома чемодан с шпионскими шифрами и начищенным маузером, завернутым в тряпку. Как один русский поэт, не по своей воле проведший остаток жизни в том же городе, где Брюно не по своей воле родился, но о чем не жалел, он любил провести вечер за чтением очередного детектива из галлимаровской Serie Noire, но в отличие от того поэта, коротавшего так время, заполненное невыносимой эмигрантской скукой, только сюжетом Брюно не ограничивался – в этих историях он почти жил, погружался в них, примерял их на себя. Лежа на диване после съемочного дня, он, не изменяя привычке юношества, мог за пару часов перетечь из следователя в шерстяной шляпе с острыми полями в ни в чем не повинного подозреваемого, оказавшегося не в том месте не в тот час, но чаще всего, конечно, надевал ментальную одежду беглеца, с легкостью обведшего ленивого комиссара вокруг пальца и скрывшегося в ночном тумане. Глядя на фотографию Родзевича в военном билете, он все твердил, что для таких, как он, важна каждая деталь, каждый след, который они оставляют, а точнее – не должны оставлять. Видишь, как снят? Анфас, все как надо, только фуражка сидит так, что закрывает от света глаза, по которым человека и узнают. Это, конечно, никакая не случайность, на таком уровне они не происходят, можешь мне верить.

И Алан не мог не улыбнуться – в такие моменты становилось особенно ясно, что Брюно хоть и был уже давно не ребенок, но до сих пор жил с той жаждой приключений, которая обычно оставляет детское тело на излете юности, а с ним и саму живительную способность верить, что за углом его может поджидать что-то странное, необычное. И с ним оно, на удивление, действительно происходило, взять хотя бы вчера – он был прав, если бы не Брюно, умеющий любую, даже самую обыденную ситуацию развернуть на какой-то ему одному известный градус, все бы случилось совсем иначе, все это – Алан глянул на бумаги в отраженной комнате – исчезло бы.

Они договорились, что к завтрашнему дню Алан постарается отсмотреть все бумаги, хоть как-то касающиеся испанской темы, и дальше уже будут решать – сначала идти к Базану со всей историей и потом пробовать искать Родзевича, для чего, конечно, снова придется беспокоить Стефан, или сделать все самим, без шума и ровно наоборот: сначала попробовать найти старика, а уже потом, если тот, после первой встречи, согласится сняться в фильме, обрадовать начальника, кто, по напрасным надеждам Брюно, обязательно захочет обрадовать их в ответ. По-хорошему, сначала нужно предупредить Базана, но тот ведь – медведь без манер, церемониться не будет, тут же заявится с ребятами прямо в палату к старику, и может выйти бог весть что. Нет, нужно действовать осторожно, как… – будто кто-то прошептал в голове – как сделал бы сам Родзевич, будь он на их месте. Может быть, Брюно и знает больше обо всем этом шпионском мире из своих детективных историй, сколько он их прочитал – сотни? тысячи? – но им обоим совершенно ясно, что последнее слово за ним, за Аланом. Это он решил изменить свою жизнь с Нового года и начать жить самостоятельно, это он искал съемную квартиру, это его дядя позвонил Стефан и обо всем договорился, не случись чего – коробки бы в любом случае исчезли: либо сгорели бы, либо отправились бы в пубель. Но он пришел с Брюно, и странный человек со странным именем, решивший исчезнуть еще до смерти, Родзевич Константин Болеславович, хранящий фотографии застреленных (его рукой?), отчеты Военных коллегий СССР, фальшивые документы, портреты женщин, фотопейзажи, карандашные рисунки, письма и еще что-то, что им только предстоит увидеть, – не просто не исчез, но никогда больше не исчезнет, даже если больше не скажет ни слова, не оставит ни записки и даже если не станет частью фильма, это не важно – то останется жить не только в своем архиве: станет частью памяти, их с Брюно памяти, и теперь будет жить, пока живы они, куда дольше, чем сам, наверное, рассчитывал.

Алан долистал военный билет до конца, закрыл его, вернул на прежнее место – вершину «Испанской стопки» и принялся за еще не отсмотренные документы.

V

Май 2023, Медон

Говорят, что слезы человека, увиденные линзой микроскопа, напоминают результаты аэрофотосъемки или топографические карты. Из одной слезы, отраженной небольшим зеркалом и увеличенной в сто раз, на плоскости вырастают целые города, несуществующие, как во сне, со своими улицами, домами, тупиками, парками, или существующие, но только в ту одну конкретную секунду, пока не будут стерты с лица или предметного стекла. Города эти часто возникают вокруг рек или морей, больших и не очень, огибающих древние крепости и средневековые проулки, где-то на берегах строятся целые порты, и на видах сверху видны лодки рыбаков и пристани. Бывает и так, что город отделен от своей части, расположенной на небольшом острове, песчаной косой и красивым словом «томболо», и дорога к нему проступает только с отливом, как