Не место. Роман - Наташа Гринь

дверь и пойти дальше разбирать еще не отсмотренные коробки с документами, которых было предостаточно, но почему-то резко передумал и, оставляя створку двери в квартиру открытой, прошел немного вперед, в коридор парадной. Красная ковровая дорожка, оглушавшая его шаг, дробила и без того хаотично выложенную напольную плиточную мозаику из мелких квадратов терракотового, голубоватого, желтого и землистого цветов, цветов Арлекина, похожую, если взглянуть на нее и тут же отвести глаза, на рассыпанные по полу старые монеты, какие он видел в музеях, с чуть загнутыми углами и ребристым рисунком. По центру, будто намеренно продолжая дело ковра, шла декоративная дорожка с уже более строгим, чем основной фон, геометричным узором, популярным в архитектуре зданий того же стиля 1920‑х и 1930‑х. Как ребенок, через игру и ассоциации исследующий новые территории, Алан дошел до начала винтовой лестницы, круглешком убегающей наверх, прошел по ней две-три ступени и снова резко оглянулся. Нет, это не монеты, решил он, улыбнувшись про себя, это карта города, если смотреть на него сверху. Вот идут улицы, кварталы, вот перекрестки, а где голубое – там вода и парк.

Он вернулся в квартиру, запер дверь, прошел в гостиную, минуя кричащие часы, клонящиеся к вечеру, и остановился напротив камина, пытаясь вспомнить, на чем они с Брюно закончили, и понять, с чего ему теперь нужно начать. Несмотря на то что в гостиной не было никакой мебели, если не считать зачем-то возвращенного другом табурета, спрятавшегося теперь в углу у окна, на полу едва ли можно было найти свободное место – все было занято раскрытыми папками, коробками, листами документов, не вошедших в стопки, подписанными стопками и стопками незаконченными. Выпавшие вырезки из газет, фотографии, визитные карточки, пара цветных карандашей. Прямо среди этого распаханного поля они и уснули утром, слишком уставшие, чтобы искать более удобное место, и теперь Алану подумалось, что было бы неплохо заранее решить, где ночевать сегодня, ведь еще одну такую ночь в диких условиях его тридцатилетняя спина не переживет.

Он медленно обошел комнату, как делают кошки, попадая в незнакомое место, осторожно, чтобы не наступить, обогнул контуры этой текущей бумажной реки, вьющейся вокруг древних ковровых пятен, теперь больше походящих на еще не открытые человеком континенты. Было холодно, отопление в квартире подключат не скоро, в лучшем случае через неделю, а то и две, и в сыром воздухе гостиной, питающем ненавистную парижанам домашнюю плесень, стоял терпкий запах старой бумаги, смешанный с кофе, табаком и пылью, размножившейся от перебирания коробок и их содержимого. У одной из них он остановился, присел на корточки и запустил руку внутрь не глядя, шаря в ней наугад, как делают в игре в шляпу, вытаскивая из нее бумажку с написанным кем-то словом, которое нужно показать остальным только жестами и мимикой так, чтобы они его угадали. В песчаном полусумраке коробки кожи его руки касались очередные листы, страницы, чей-то зигзагообразный почерк, черно-белые лица и фигуры – мужчин в строгих костюмах (кто-то из них держит в руках дымящуюся сигарету, кто-то прогулочную трость с загнутой ручкой), женщин в светлых платьях и летних шляпках в тон – фотограф сделал им коллективное фото на фоне Христорождественского собора в Риге в 1925 году, где наш герой, Константин Родзевич, или КБ, как он позже будет сам же себя сокращать, – как раз один из тех, кто сидит в первом ряду, рядом с дамами, снят анфас говорящим им что-то смешное, – 6 апреля сего года получил свой первый нансеновский паспорт, позволивший ему спустя год обосноваться с семьей во Франции. Его жена, тоже первая, – Мария Булгакова, дочь русского философа Сергея Булгакова, которую все друзья и знакомые звали Муной, как раз одна из тех дам, заговорщицки смотрит в объектив и улыбается – шутке, Родзевичу и своему несчастливому будущему с ним, которого, конечно, еще не знает.

Алану, как и Муне, концентрирующей, как пунктум, на себе взгляд того, кто рассматривает фото, все эти детали жизни пока что неизвестны, как не знает он и главного, чем окажется знаменит КБ, – части этой мозаики еще слишком далеко отстоят друг от друга, одно мешается с другим, и понять, как именно нужно накладывать все эти фигуры, выпавшие из коробок, смог бы только знаток, узкий специалист, профессор русской литературы или свободный ученый, конечно же, русский эмигрант или потомок русских эмигрантов.

С первого взгляда на Алана можно было с уверенностью сказать, что он не эмигрант и, уж конечно, никак не русский: рост чуть выше среднего, темный, чуть витой волос, доставшийся от предков с итальянской стороны, и отцовские миндалевидные карие глаза, где плескалось соленое спокойствие. Он был обыкновенным местным, хрестоматийным французом, как говорится – парижанином чистого сока, чьи деды и прадеды приехали в город из деревень, нашли работу и остались, растворившись в городской суете, подвизавшись кто ночным сторожем в музее, кто прислугой в богатом доме. Они не оставили после себя ни сказочных легенд, ни состояний, ни, слава богу, долгов – только фамилию на красном почтовом ящике и стойкое ощущение семьи, что Париж всегда был их домом. Но в Алане в какой-то момент проснулось нечто такое, чего его предки вряд ли могли бы вообразить, – легчайший сдвиг в родовой перспективе, едва заметный уклон на восток, в сторону других судеб и других времен, распадающийся на два характерных преимущества, которые, вероятно, и разглядел тот невидимый призрак XV округа Парижа или всех округов на свете, кто решил обставить это дело именно так, и никак иначе. Алан немного понимал русский, и его знаний было достаточно, чтобы прочитать главные документы и важные имена и фамилии (записанные на русском с почтовыми адресами в небольшой телефонной книжке КБ) вроде: Ариадна Эфрон, Анна Саакянц, Алексей Эйснер, Ада Федерольф-Шкодина, Ольга Колбасина-Чернова, Вера Трейл, Зоя Гацкевич-Никитина и многие другие, отмеченные женским почерком Родзевича в графе Adresses à retenir. Кто все эти люди – молодому французскому документалисту, только-только отошедшему от бессонной февральской ночи, он запомнит ее на всю жизнь, пока что не время узнать, поэтому его рука в синих дорожках жилок пролетает мимо бежевой рассыпающейся телефонной книжки, где, если бы судьба дала зеленый свет, он, помимо прочего, нашел бы и телефон небезызвестной M-me Симоны де Бовуар, умершей ровно год назад, в апреле 1986-го. На ее похороны тогда пришли около пяти тысяч человек, может, больше, в основном женщины разных возрастов, от усталых пожилых дам в дорогих пальто до панков с синими волосами и школьниц с гвоздиками, которые сопровождали гроб писательницы с нанесенной буквой B – от самой больницы Кошен до кладбища Монпарнас пешком, в течение двух часов. Пара его знакомых с канала FR3 снимала там репортаж, и Алану иногда казалось, что кого-то из тех женщин, что пришли проститься с Бобром и так попали на экраны телевизоров, он потом узнавал на улицах города, одетых в те же самые вещи, что были на них в момент, когда Клод Ланцман, одетый в желтый тренч, вслух читал толпе последнюю страницу из своего экземпляра «Силы обстоятельств», а Элен, сестра Симоны, плакала у дыры со спущенным гробом, куда люди, подходя поочередно, бросали разноцветные шелестящие букеты.

Может быть, именно эта фотографическая память на лица, цейсовский взгляд, умение всматриваться и замечать, узнавать единожды виденных на экране, фотокарточке или рисунке – в жизни, и обратно – переводить живые человеческие черты, мимику – в тени и линии на плоскости и определили последовательность событий, при которых документы